Чат Храм Фрактальной Софии

Почему я ненавижу психологов. Часть 2: Психология на службе идеологии Из всех наук психология — самая уязвимая для идеологии. Физику трудно заставить обслуживать власть: атом не имеет мнения о политике. Но психология отвечает на вопросы, от которых зависит устройство общества: что такое нормальный человек, кого считать больным, какое поведение естественно, а какое — отклонение. Тот, кто контролирует ответы на эти вопросы, контролирует нечто большее, чем наука. Поэтому история психологии — это во многом история попыток государств и идеологий говорить её голосом. И эта история далеко не закончена. Самый чистый лабораторный случай — Советский Союз. В 1936 году постановление ЦК ВКП(б) «О педологических извращениях» одним росчерком запретило целую дисциплину — педологию, науку о развитии ребёнка. Тесты интеллекта оказались под запретом на десятилетия: они показывали различия между детьми, а идеология требовала равенства и безграничной формируемости человека средой. Психология была обязана строиться на марксизме-ленинизме, а после «павловской сессии» 1950 года — ещё и строго на учении Павлова; несогласные каялись публично. Кульминацией стала карательная психиатрия: диагноз «вялотекущая шизофрения», разработанный школой Снежневского, позволял признать больным человека без явных симптомов — достаточно было «бреда реформаторства», то есть несогласия с властью. Диссидентов помещали в спецпсихбольницы; логика была идеально замкнутой: советское общество совершенно, значит, недовольный им нездоров. В 1983 году советское психиатрическое общество вышло из Всемирной психиатрической ассоциации, не дожидаясь исключения. Важная деталь, которую часто упускают: многие исполнители не были циниками — система выстроила такую картину мира, в которой они искренне «лечили». Нацистская Германия показала зеркальный вариант. Если советская идеология требовала, чтобы всё решала среда, нацистская — чтобы всё решала кровь. Психологи и психиатры обосновывали расовую иерархию, разрабатывали критерии «наследственной неполноценности». Закон о предотвращении рождения наследственно больного потомства 1933 года, написанный при участии медиков и учёных, привёл к принудительной стерилизации сотен тысяч людей, а программа «Т-4» — к убийству десятков тысяч психиатрических пациентов, отобранных врачами по анкетам. Показательно, что немецкая наука опиралась на «передовую» евгенику, у которой были вполне респектабельные корни в демократических странах. Потому что демократии — третья часть этой истории, и самая неудобная. Евгеника родилась не в диктатурах: в США в первой половине двадцатого века десятки штатов приняли законы о принудительной стерилизации «слабоумных», и Верховный суд одобрил это в деле Бака против Белла знаменитой фразой судьи Холмса о том, что трёх поколений слабоумных достаточно. Массовое тестирование интеллекта в американской армии в Первую мировую дало данные, которые психологи затем использовали для обоснования расистских иммиграционных квот 1924 года. В холодную войну психология и разведка сплелись напрямую: программа ЦРУ MKULTRA включала эксперименты над людьми без их согласия, а исследования пропаганды и «психологической войны» на военные деньги во многом сформировали саму социальную психологию как дисциплину. Уже в наше время доклад Хоффмана 2015 года показал, что Американская психологическая ассоциация в 2000-е годы согласовывала свои этические нормы с Пентагоном и ЦРУ так, чтобы психологи могли участвовать в программе «усиленных допросов» — то есть пыток. Ни одна из этих историй не требовала ГУЛАГа: достаточно было денег, патриотизма и уверенности в собственной правоте. Есть и менее известные главы. Колониальная психиатрия всерьёз описывала «африканский ум» как неспособный к неврозам европейского типа; британский психиатр Каротерс в отчёте для ВОЗ 1953 года сравнивал африканцев с лоботомированными европейцами — и это считалось наукой, удобно оправдывавшей колониальное управление. В Китае психиатрию, по данным правозащитных организаций, применяли против последователей Фалуньгун и политических активистов; специальная сеть больниц. Сегодня правозащитники фиксируют возвращение практики психиатрических экспертиз и госпитализаций по политическим делам. Механизм переживает своих создателей. И здесь возникает вопрос, который честный разбор не имеет права обойти: а сегодняшняя западная психология — свободна ли она от идеологии? Существует серьёзная академическая критика, утверждающая, что нет — и что доминирующая идеология в ней теперь лево-либеральная. Опросы показывают радикальный политический перекос в социальных науках: среди американских социальных психологов соотношение либералов к консерваторам оценивалось примерно как четырнадцать к одному и выше, тогда как в обществе оно близко к равному. Группа исследователей во главе с Хосе Дуарте (включая известного психолога Джонатана Хайдта, самого либерала) опубликовала в 2015 году работу с тезисом, что политическая монокультура вредит самой науке: неудобные гипотезы не выдвигаются, консервативные ценности незаметно кодируются в опросниках как «предрассудки» или «авторитаризм», а исследования, подтверждающие взгляды среды, проходят рецензирование мягче. Показательно, что некоторые из самых идеологически востребованных результатов оказались и самыми шаткими: имплицитный ассоциативный тест (IAT), ставший основой индустрии корпоративных тренингов о скрытых предубеждениях, по данным метаанализов слабо предсказывает реальное поведение; ряд эффектов вроде «угрозы стереотипа» плохо воспроизводится. Психолог Ник Хаслам описал «расползание понятий»: определения травмы, насилия, предрассудка в академической психологии десятилетиями расширялись, охватывая всё более мягкие явления — сдвиг, который трудно объяснить научными открытиями и легко — ценностями среды. Отдельные случаи давления задокументированы: исследователи, публиковавшие данные о неоднозначных эффектах, например, некоторых видов терапии идентичности или о вреде отдельных социальных практик, сталкивались с отзывом статей под общественным давлением, а не по научным основаниям. Справедливость требует сразу же уравновесить эту картину тремя оговорками. Во-первых, масштаб несопоставим: самоцензура и перекос в рецензировании — это не спецпсихбольница, и приравнивать их — риторический трюк. Во-вторых, давление на науку сегодня идёт с разных сторон: правые правительства тоже вмешиваются — от запрета гендерных исследований в Венгрии до политического давления на научные ведомства в США при разных администрациях; идеологизация — не монополия одного лагеря. В-третьих, сама эта критика левого перекоса опубликована в ведущих психологических журналах, её авторы работают в университетах, а кризис воспроизводимости вскрыла сама психология — что отличает ситуацию от советской, где критика системы означала конец карьеры или свободы. Есть и встречный аргумент: перекос в убеждениях учёных сам по себе не доказывает перекоса в результатах, если методы честны — хотя критики отвечают, что выбор тем, формулировки понятий и пороги скепсиса методами как раз не контролируются. Что объединяет все эти истории — от Снежневского до наших дней? Три повторяющихся элемента. Первый: идеология почти никогда не входит в науку под своим именем — она входит как очевидность, как то, что «все разумные люди и так знают», и потому не нуждается в проверке. Второй: самые опасные искажения производят не циники, а искренние люди; советский психиатр верил, что лечит, американский евгеник верил, что улучшает человечество, и сегодняшний исследователь, не задающий неудобный вопрос, чаще всего просто не замечает, что не задаёт его. Третий: наука защищена от идеологии не добродетелью учёных, а устройством системы — конкуренцией идей, воспроизведением результатов, присутствием людей с разными взглядами, которые проверяют слепые пятна друг друга. Именно поэтому политическая монокультура опасна даже тогда, когда её ценности симпатичны: дело не в том, чьи ценности победили, а в том, что исчез механизм проверки. #конспирология #психология