𝘳in͟s͟a͟e̶ 𝓭𝓪𝓲𝓵𝔂𝓬𝓯

🫥🫥🫥🫥🫥🫥🫥🫥🫥🫥🫥 Рин, не в силах выносить эту насмешку, сжал челюсти и, стиснув зубы, запихнул в рот кусок огурца, хрустя им с такой злостью, будто это была голова брата. И только прожевав, он понял, что это был огурец, а не мясо. Он снова попался на провокацию. Вечером он пытался пожаловаться матери, говоря, что Саэ слишком вмешивается, но она лишь отмахнулась. — Саэ старше, он знает, что лучше для тебя, — сказала она. — Вы же братья, вы должны заботиться друг о друге. Братья. Если бы она знала, как этот «брат» смотрит на него, когда Рин отворачивается. Рин лежал на своей кровати, уставившись в потолок. В груди клокотала ярость, смешанная с каким-то липким, непонятным чувством. Он ненавидел себя за то, что тело отзывалось на близость брата. Ненавидел, что после того случая на кухне, когда Саэ вдыхал запах его волос, он не мог уснуть, прижимая подушку и проклиная свою природу. Он услышал шаги. Тяжелые, медленные. Рин притворился спящим, но сердце бешено колотилось в ушах. Дверь открылась, и в комнате разлился тяжелый, пьянящий аромат сакуры и выдержанного вина. Гон. У Саэ начался гон. Обычно в такие моменты брат запирался в своей комнате. Что он делает здесь? Рин чувствовал, как Саэ садится на край его кровати. Прямо рядом с ним. Рука старшего легла на матрас, всего в сантиметре от его бедра. — Не спишь, — констатировал Саэ голосом, низким, хриплым от напряжения. Рин открыл глаза. В полумраке зрачки Саэ были расширены, а на лбу выступила испарина. Альфа был на грани. — Уйди, — сказал Рин, сам не узнавая своего голоса, ставшего сиплым. — У тебя гон, иди в свою комнату. — Ты думаешь, я не чувствую? — Саэ наклонился ниже, и Рин вжался в кровать. — Твой запах. Он проникает сквозь стены. Ты думаешь, я хочу быть там, когда здесь… здесь цветет море? Рин пытался отодвинуться, но Саэ схватил его за запястье. Хватка была стальной. — Прекрати! Мы же братья! — прошипел Рин. Саэ рассмеялся — глухо, почти болезненно. — Братья? Внутри меня, Рин, живет зверь, которому плевать на слова. Ему плевать на кровь. Он хочет только тебя. Он всегда хотел только тебя. Рин задохнулся. В его собственной крови, вопреки логике, вопреки отвращению, вспыхнул ответный жар. Низ живота скрутило. Он чувствовал, как его собственные феромоны, соленый ветер и полевые цветы, отвечали на зов Саэ. Тело предавало его, заставляя выгибаться навстречу силе. — Пусти… — выдохнул он, но это был не приказ, а мольба. Мольба о том, чтобы его либо отпустили, либо… закончили эту пытку. Саэ придвинулся ближе, его губы коснулись шеи Рина, туда, где бился пульс. — Ты не оттолкнешь меня, — прошептал он. — Ты сам позвал меня. В своем сне. Я слышал. «Саэ». Рин замер. Он был в шоке. Он звал его? Он действительно произнес имя брата вслух? Рука Саэ скользнула под край его рубашки, обжигая кожу. Рин дернулся, но внутри, под слоями гнева и стыда, разрасталась темная, запретная радость. Его ненавистная омежья сущность ликовала, узнавая своего альфу. — Я был терпелив, — хрипел Саэ, сжимая его талию, притягивая к себе. — Я ждал, пока ты повзрослеешь. Думал, смогу сдержаться. Но когда ты рядом, я слышу твой пульс. Ты мой, Рин. Ты всегда был моим. С того самого дня, как ты родился. Рин впился ногтями в плечи брата, пытаясь найти точку опоры в захлестывающем его водовороте. Сознание туманилось. Он ненавидел Саэ за эту самоуверенность. Ненавидел себя за то, что хотел этого. За то, что в этой бездне падения он был свободен от масок. — Ублюдок… — выдохнул Рин, и его глаза блеснули в темноте. Саэ накрыл его рот поцелуем — голодным, грубым. Это не было нежностью. Это была победная песнь инстинктов, вкус крови на губах, смешанный со вкусом собственных слез. И когда мир пошел трещинами, а красный свет снов стал реальностью, Рин, наконец, перестал сопротивляться. Он позволил себе утонуть в этом безумии, чувствуя, как Саэ шепчет его имя, как разрывает ненавистную ткань одежды, разделявшую их. Он был его омегой. И он навсегда останется его. Утром Рин проснулся разбитым, но странно спокойным. На теле остались следы — синяки, укусы, метки. Саэ лежал рядом, обнимая его, как самую драгоценную ношу. Рин посмотрел на его лицо, расслабленное во сне, и ощутил странную смесь ненависти и нежности. «Теперь мы оба преступники», — подумал он. Саэ открыл глаза. В них уже не было безумия, только ледяная, ясная решимость. — С завтрашнего дня мы уезжаем, — сказал он просто, как о чем-то обыденном. — Я все организовал. Подальше от этого дома. Ты будешь только моим. Рин хотел усмехнуться, сказать, что он свободен. Но слова застряли в горле. Он чувствовал запах Саэ, который уже смешался с его собственным запахом, создавая новый, общий аромат. Аромат запретной связи. Он сел на кровати, чувствуя боль в мышцах. Взгляд упал на поднос, который Саэ принес тогда, в первую ночь их странной заботы. Рин провел пальцем по своей шее, где начинала заживать свежая метка альфы. — Саэ, — тихо сказал он. — М? — Я все равно ненавижу тебя. Саэ улыбнулся, и в этой улыбке была такая теплота, что у Рина перехватило дыхание. — Знаю. Но ты выбрал остаться. И это главное. За окном вставало солнце, и красный свет лампочки из его кошмаров сменился мягким утренним сиянием. Рин положил голову на плечо брата, закрывая глаза. Он больше не хотел бороться. Он устал ненавидеть то, что было в его крови. В конце концов, они оба были чудовищами, порожденными этим миром. И им больше никто не был нужен, кроме друг друга.