КРЫМВВЕКАХ

Великому князю Александру Михайловичу, уплатившему долг за аренду квартиры в Париже за время мировой войны, его хозяин вернул нумизматическую коллекцию, оставленную на хранение, пока не закончится 1-я мировая. Дело было в 1919 году. Князь прибыл в Париж, бежав из России, чтобы жить, радуясь, если, конечно, ему это позволит здоровье и денежный поток. Вот в денежном потоке и было всё дело. Живых денег не было, а была коллекция редких монет, собранная им когда-то с огромным удовольствием, собственноручно, в раскопках в своем имении в Крыму, а также по всему побережью Малой Азии и у разных султанов и именитых европейских продавцов. «Что делал бы я в январе 1919-го, послушайся я совета моего практичного отца и оставь занятия археологией в 1900-х? Акции и облигации? Они пачками лежали в моем банковском сейфе в С.-Петербурге, но даже укравшие их большевики ни копейки не могли за них выручить, поскольку компании, выпустившие эти акции, развалились в революцию. Нефтеносные земли? Медь? Марганец? Недвижимость? Все это у меня было, но я никак не могу убедить портного с рю лю Фобур Сент-Оноре обменять пару фланелевых брюк на право владения моими доходными домами в С.-Петербурге или нефтеносными землями на Кавказе». Снова – проклятый страновой риск. Он висит над нами, он душит нас, он заставляет каждое поколение российских людей, от мала до велика, терять всё, что есть. Кусочки бумаги, называемые валютой? Пластинки золота? Кольца и брошки, которые еще бабушка носила? Пара старых картин? Всё идет в дело, чтобы спастись. У князя на столе лежали – это цитата – «листки со странными записями», и, если бы кто-нибудь их увидел, то «я бы до конца своих дней не вышел из психиатрической лечебницы. Написано там было следующее: 1. Дорийцы из Гераклеи в Херсонесе и ионийцы из Милета в Феодосии. Около 650 до Р.Х. Написать в Женеву толстому итальянцу. Может покрыть четверть счета за гостиницу… 7. Коринф. Скорее всего, 500 до Р.Х. Голова Афины. Беллерофонт верхом на Пегасе и Химера. Очень красивы… Если выручу за обе хотя бы десятую часть того, что заплатил, с портным рассчитаюсь полностью…».2 И так далее. «Нет, я не бредил. Я лишь вкратце набрасывал для себя различные соображения по поводу своей нумизматической коллекции». Великий князь Александр Михайлович был влюблен в археологические раскопки, в древние монеты, в свое «чистое безумие» «непутевого члена императорской семьи». «Видите эту чудесную монету Александра Великого? Я нашел ее в августе 1903 года в захоронении на том месте, где стоял Херсонес. Лето было ужасно жаркое и копали мы больше по ночам. Спали от восхода до заката, завтракали в семь вечера и принимались за работу. Впервые за десять лет, как взошел на трон мой кузен, я мог забыть о существовании С.-Петербурга с его придворными, политиками и революционерами. Помощниками моими были либо нанятые татары, которые почти совсем не говорили по-русски, либо важные эксперты из Берлина. Им было все равно, что я Великий князь и государственный муж. Татары любили меня, потому что я любил слушать их монотонные молитвы. Немецкие профессора любили меня, потому что я охотно соглашался, что они знают все, а я ничего. В четыре утра, когда луна скрывалась за горами, мы открывали бутылку коньяка – не «Хеннесси», не «Мартель», а греческого коньяка, приготовленного тем же способом, каким делали его двадцать пять веков назад наши друзья дорийцы. Ночи внушали благоговение, коньяк тоже. Когда через шесть недель мы докопались до дна захоронения, я чуть не заплакал. Я надеялся, мы проработаем еще месяц. Господа, сколько я должен просить за этого Александра Великого?». Великий князь запросил Женеву, знакомого торговца, и получил ответ. «Он просил меня понять: мы живем «в безумное время». Он надеялся, что я войду в его положение. Больше всего на свете ему хотелось бы дать за мою прекрасную монету ее настоящую цену. И сердце его разрывалось от того, что приходилось предлагать цену заниженную». Она была менее 5% цены по довоенным каталогам. И князь согласился. «Мой портной сидел внизу в холле – ждал и надеялся».