♂️Puer Aeternus
Память, она живёт запахом. Балашиха моего детства пахнет рубероидом — к полудню он размякал на крышах сараев и тянулся за подошвой, детство мое также запомнилось зелёными яблоками, от которых вязало во рту. Год был восемьдесят седьмой или около того. По телевизору произносили новые слова, и взрослые слушали их с таким лицом, будто сейчас скажут наконец главное, а его всё не говорили. Во дворах между тем не менялось ничего. Та же голубятня, тот же вытоптанный пятачок под турником, те же бабки на лавке, знавшие про всех всё. Бориса Саныча мы звали дядей Борей. Он работал мастером на заводе, ходил в сером кителе без погон и пах «Шипром» и «Явой». Человек он был тяжёлый и справедливый до занудства. Хуже воровства для него ничего не существовало, даже пьянства, хотя пьяных он тоже на дух не переносил. Сад у него был запущенный: вишня, смородина вдоль забора и три яблони. Яблоки — грушовка, к июлю ещё крепкие, кислые, лопавшиеся на зубах с треском. Слаще их мы ничего не знали, и лазили за ними не столько от голода, сколько потому, что так было заведено. Кто не лазил, тот и не считался. Дядя Боря иногда нас ловил, но не бил и не ругался. Он ставил нас в ряд у забора и говорил, глядя куда-то поверх голов: — Сегодня яблоко. Завтра гайку с завода вынесешь. Человек — должен звучать гордо. Последнюю фразу он произносил всегда, и всегда одинаково, и мы уже знали, что после неё можно идти. Мы кивали, ковыряли сандалиями сухую землю, обещали, что больше никогда, и через день лезли снова. Тот день я помню весь. Суббота, июль, жара такая, что от асфальта тянуло вверх и дрожало. В саду стоял гул от ос, пахло перезрелой вишней и крапивой. Мы полезли торопливо, как будто нас уже гнали. Витька сидел выше всех, Ванёк набивал яблоки в трико, перехваченное на щиколотках резинкой, я рвал с нижних веток и совал за пазуху. Яблоки были холодные и давили под рёбра. Ветка подо мной подрагивала, и каждый шорох казался громким. Потом скрипнула дверная пружина. Дядя Боря вышел на крыльцо и остановился. Я посмотрел вниз сквозь листья и увидел его лицо. В тот раз на нём не было ничего привычного — ни усталости, ни готовности читать своё. Он смотрел так, будто мы наконец подтвердили что-то, чего он про нас давно боялся. И пошёл на нас молча, прямо через смородину. Стая брызнула во все стороны. Затрещали сучья, забухали по земле пятки, кто-то уже перелезал через забор — за забором была улица, а на улице всё было понятно. Надо было только достать до края доски. Я не достал. Пальцы были мокрые и соскользнули. Земля ударила в спину, и воздуха не стало. Плечо отозвалось тошнотворно, до затылка. Я лежал, кусая губу, чувствовал во рту железо, и видел совсем близко вытоптанную траву и пыль на ней. Яблоки выкатились из-под рубахи и разошлись по земле, зелёные и одинаковые. Надо мной, заслоняя солнце, стоял Борис Саныч. Он тяжело дышал и молчал. Потом взял меня за шиворот, поднял и повёл к дому, придерживая за плечо — то самое, отчего в глазах опять потемнело. В сенях было темно и холодно после улицы, пахло керосином и сухими вениками. Дверь за нами закрылась сама, на пружине. Я был растерян и не столько озабочен ситуацией, сколько ушибом. Посмотрев на Бориса Саныча — я не увидел на нем привычного прищура и сардонической ухмылки, которые обычно появлялись перед тем, как он начинал нас журить и отчитывать, в его глазах и видел лишь страсть, в прочем это мало отложилось в моих воспоминаниях. Дядя Боря в тот роковой день преподал мне урок.. который я выучил на всю жизнь, в тот день я не мог смотреть родителям в глаза, я не мог рассказать им о том, что заставил меня делать мужчина по соседству! Папа был тесно знаком с Борисом Санычем, всегда отзывался о нем хорошо, но в этот день, я понял, что Дядя Боря — очень плохой человек, да, возможно я был не прав, возможно воровство яблок это хоть с виду и пустяк, но это кража... Долгие и мучительные часы я не мог не то что сесть, я не мог вздохнуть полной грудью, ушиб на моем плече стал меня волновать меньше всего.
3 · 222 ·