Ответсообщение недоступно
Извините, что встреваю – вопрос формально был задан не лично мне, но как бы в продолжение нашей дискуссии, но поскольку сам он интересен, то я попробую на него ответить без претензий на истину в последней инстанции и правильности толкования Энгельса. Выскажу радикальную в контексте Ваших рассуждений мысль – а мужчины на самом деле передавали собственность «кому угодно из круга своего общения» и собственность концентрировалась, действительно, «неважно в чьих руках» конкретно. С исторической точки зрения был ли кто-то «кровным наследником» или бастардом не имеет ровно никакого значения, как, в принципе, и то, каким образом конкретный буржуа или феодал рационализировал свой выбор «наследника собственности». Да, традиционно это происходило исходя из социального концепта кровного родства – но ведь никто свечку не держал, гарантий не было никаких, скандалов было полно. Генезис же этого концепта, как мне кажется, лежит в простой проекции концепции собственности на репродуктивную сферу: раз корова «моя»,то и приплод тоже «мой», он неотделим от прочих нажитых богатств. Тут стоит вспомнить, кстати, и «право первой ночи», когда феодал мог быть буквально «отцом родным» половине своих крепостных – но не спешил делиться с «кровинушками» своим замком и наделами: «это другое» и идёт по разделу хозинвентаря – впрочем, тоже «моего». Выбор же конкретного наследника был детерминирован задачей накопления – браки были династическими, как в феодальную эпоху – среди знати; так и в буржуазную – среди, собственно, буржуа (хоть и чуть в меньшей степени).