Кушнир-prod. Chat

Позавчера исполнилось 63 года Джарвису Кокеру. Сегодня 54 года Лиаму Галлахеру Удивительно, как эти фронтмены по всем фронтам (фи-ха) существуют рядом друг с другом, но через пропасть. Оба родились в сентябре, но с разницей в 9 лет. Оба дети промышленного севера, но разных его очагов — Шеффилда и Манчестера. Оба самые выдающиеся фронтмены Великобритании 90-х, но один нёрд, открывший эрос, а другой телесный дьяволёнок с рождения, предпочитающий на сцене стоять смирно. Оба иконы стиля, но один продолжал эстетику (и стал последним аватаром) глэма, а другой, наследуя Stone Roses, добавил утилитарному кэжуалу щепетильности и сексуальности модов. Оба хэдлайнеры брит-попа, но первый олицетворяет брит-поп, если бы он действительно был brit и pop (гибридный саунд гитарной музыки с диско, пристальное внимание к английской повседневности, но с ощутимым влиянием франкофонной культуры), а другой через прямолинейный паб-рок на мощностях Creation records воплощает бритпоп как то, чем он преимущественно и являлся — England rock. Оба умеют подарить невероятную коллективистскую эмоцию, но первый рефлексивно и почти по-марксистски вскрывает механизмы работы общества ("Common People", Sorted for E's & Wizz"), а второй отключает мозг публике, помещая её в почти квази-рейверское - chasing the Sun - состояние (то, что Фрейд назвал "океаническим чувством"). Оба оборачиваются на культуру прошлого, но Pulp ищут в нём пропавшее из настоящего место для аутсайдеров, а Oasis ищут в нём универсализм до-неолибрального общества. Для большинства критиков (которые реально занимаются критикой, а не хуйней-муйней) Pulp — чуть ли не единственная брит-поп группа, которую можно любить, тогда как Oasis "самая разрушительная поп-культурная сила в новейшей британской истории". Список грехов и преступлений, за которые критики обвиняют Галлахеров можно перечислять бесконечно, с чем-то спорить сложно (да и не хочется), а с чем-то спорить наоборот хочется (и можется). Но вот факт: мир, создавший Pulp, и ми

Братья и сестры! Как известно, по вторникам мы публикуем уникальные рок-н-ролльные снимки и феерические воспоминания московского фотохудожника Игоря Верещагина. Герой его следующего трэш-меамура — Billy Gibbons из культовой группы ZZ Top.   Игорь Верещагин: «Все видели фотографии и видео ZZ Top – брутальные мужчины с огромными бородами. Когда мы стали снимать Билли во дворе его Лос-Анджелесского дома, засаженного самыми разнообразными кактусами, я удивился его улыбчивости, доброжелательности и какой-то "незвёздности" в общении. Во время съемки режиссёру пришло в голову снять кадр с Билли на фоне его огромной коллекции гитар. Я тоже загорелся сделать такой снимок. Билли вскочил со своего стульчика и быстро вошёл в дом, но также быстро и вышел из него. «Жена не разрешает», - пояснил рокер... А этот снимок, на котором Билли легко взбегает по крыльцу своего дома, держа в руке складной стульчик, на котором он давал интервью, мой самый любимый.  В нём читается лёгкость, хрупкость и ранимость музыканта – черты, далеко не всегда присущие героям рока». 

Сто лет Колтрейну Есть тысяча способов посмотреть на личность Колтрейна, его музыку и огромное наследие — продолжение его пути, мысли, игры, которое осталось в мировой культуре в виде поп-песен, академического минимализма и, конечно, джаза, причём примерно всего, что был после. Сегодня хочется поговорить о метафизическом и непонятном. Откатиться до базовых чувств удивления музыкой. Включить самую простую вещь — оригинал колтрейновской версии My Favorite Things. Если вы помните изначальную песню из «Звуков музыки», то знаете, что она выдержана в одном ключе и одном настроении. За тринадцать минут своей версии Джон Колтрейн и его группа вываливают на вас сотню настроений и состояний, от меланхолии до радости, от светлой печали и сентиментальности до предельного стоицизма. На простом мелодическом фундаменте они строят лоскутный небоскрёб чувств. Колтрейн настолько же ярый, насколько и трогательный. Настолько же он говорит о злости, холоде и равнодушии нашего мира, насколько умеет находить в нем моменты для большой нежности и космической любви. В его собственной игре лёгкая грусть переходит в злость и растерянность и доходит до восторга за секунды. Великая мудрость его музыки — в том, что ничего не бывает отделено и разделено. Всё вместе и всё перемешано. Нет чёрного и белого. И до Колтрейна огромное количество авторов описывали в своих мелодиях и звуковых пространствах единству и борьбу противоположностей, и им это прекрасно удавалось, но у него получилось сделать тоньше и эффектней многих. Именно Колтрейн внёс дуализм состояний и двойственность чувств в словарь современной музыки в принципе. И сделал это так красиво, рьяно и эффектно, что многим взрывает головы и поныне. То, что Колтрейн нашёл такой голос и научил его преломлять любой материал (ведь ту же My Favorite Things он потом играл до своего самого последнего концерт) отчасти легко объяснить его биографией и музыкальной теорией. Но «Тезаурус гамм и мелодических оборотов» Слонимского, который Колтрейн выу

Читательские планы на октябрь-ноябрь: 1. Игорь Кузьмичев: «Чудаки из города Ленинграда. Тихие герои неофициальной культуры». Издательство DA, 2026 2. Александра Селиванова, Надежда Плунгян: «Сюрреализм в стране Большевиков», GARAGE, 2025 3. Леонард Коэн: «Любимая игра», Ультра.Культура, 2007 4. Георгий Гурьянов: «Я и есть искусство», АСТ, 2017 5. Дэвид Шеппард: «На каком-то далёком пляже. Жизнь и эпоха Брайана Ино», INFAN Ṭ, 2021 6. Юрий Степанов-Брегвадзе: «Я пошел по коридору в направлении луны», RUGRAM_Пальмира, 2021 7. Елена Соловьева: «Метод Коляды», СОУНБ им. В.Г. Белинского, 2022 8. Филип Гласс: «Слова без музыки», издательство Ивана Лимбаха, 2017 9. Соломон Михоэлс: «Статьи, беседы, речи», Искусство, 1965 10. Любовь Аркус (составитель): «Расторгуев. Начать считать с себя и досчитаться до Бога», Мастерская «Сеанс», 2026

Я смотрю на эту фотографию Кормильцева, снятую Игорем Верещагиным на московской презентации альбома группы "Сплин" "25-й кадр". И вспоминаю... Тридцать лет назад Илья позвонил в дверь моей квартиры на Шаболовской, абсолютно лысый и веселый. Прямо с разбегу сел на письменный стол и предложил написать большой текст про «Наутилус». Я тогда попросил у «великого русского поэта», как называли его друзья, взять на Урале несколько интервью для «100 магнитоальбов», и он любезно согласился. Позднее на кухне его уютной квартиры на Нахимовском проспекте мы обсуждали модную группу Kula Shaker и выпуск русской версии журнала Q, горевали о безвременной кончине «Наутилуса» и делали глобальные интервью про электронный альбом Кормильцева с Сакмаровым, который в итоге не выстрелил. Потом Илья затеял бесстрашное издательство «Ультракультура», дарил мне эти хрупкие книги и даже предложил продюсировать будущий фолиант «Хедлайнеров». Это выглядело очень трогательно, но я, дурак, отказался. После смерти Ильи начали уходить его друзья: писатель Андрей Матвеев, сценарист Леня Порохня, Женя Горенбург, Николай Коляда и другие. Позднее я написал про Кормильцева книгу «Космос как воспоминание» и прочитал по всей стране десятки лекций. Но он часто снится по ночам, рассказывает про «Урфин Джюс», клубную культуру и Манчестер, и при этом  тревожит покой целого дома неестественно громким смехом.