Первое, что бросается в глаза: социальная повестка в региональной риторике действительно доминирует. Чаще всего в выступлениях фигурируют здравоохранение, социальная защита, образование и молодежная политика. Причем здравоохранение упоминается 285 раз, социальная защита – 195, образование – 189, молодежная политика – 187. Это уже не фон и не дежурный набор формул. Это центр публичного языка власти.
Но еще важнее динамика.
В 2020-2021 годах дискурс резко уходит в здравоохранение.
Пандемия делает медицинскую тему главным политическим нервом, и власть начинает говорить прежде всего о защите здоровья, модернизации системы, вакцинации, поддержке инфраструктуры и кадров. В кризис вся социальная риторика закономерно сжимается вокруг того, что в данный момент угрожает устойчивости сильнее всего.
Дальше начинается самое интересное.
С 2022 года повестка начинает выравниваться. Здравоохранение перестает безраздельно подавлять остальные темы. Образование, социальная защита и молодежная политика звучат все более сопоставимо, а к 2023-2024 годам дискурс становится заметно более сбалансированным. Это уже не язык чрезвычайности, а язык системного социального управления. Именно так, по сути, и выглядит переход от ситуативной мобилизации к институционализации социальной повестки.
Отдельно видно и спокойное усиление тематики социальной защиты в 2022-2023 годах. В статье это связывается, в том числе, с поддержкой участников СВО и их семей.
То есть социальная риторика не просто расширяется количественно – она реагирует на изменившийся политический и общественный контекст.
Дальше – главный вопрос.
Это только слова? Или за словами стоит ресурс?
Наш анализ показывает: в данном случае риторика не висит в пустоте. Доля социальных расходов в бюджете КБР выросла с 70% в 2019 году до 74% в 2024 году. Да, значительная часть таких расходов обеспечивается за счет федеральных трансфертов. Да, это ограничивает самостоятельный маневр региона. Но сам факт остается: социальная повестка здесь не только проговаривается, но и финансово подтверждается.
Есть и еще один важный момент. В Кабардино-Балкарии легитимация социальной политики строится не только через цифры, стройки и отчеты. Она строится еще и через апелляцию к традициям, этнокультурному коду, многонациональному согласию, общей гражданской ответственности. Для полиэтничного региона это не декоративная оболочка, а важная часть того, как вообще собирается доверие к институтам.
Отсюда и общий вывод статьи.
Социальное государство на региональном уровне – это не только статья Конституции и не только бюджетная строка. Это еще и способ, которым власть объясняет свои приоритеты, распределяет внимание между темами и формирует образ справедливого и ответственного управления.
И вот здесь начинается действительно важный вопрос.
Не
Дагестан: готовит ли Москва замену Сергею Меликову?
Если рассматривать ситуацию в логике внутренней политики, то возможная замена Меликова на Рамазанова выглядит понятной по нескольким причинам.
Во-первых, Дагестан остается одним из наиболее сложных регионов страны с точки зрения сочетания социальных, инфраструктурных, внутриэлитных и управленческих вызовов.
Во-вторых, 2026 год сам по себе является удобным окном для кадровой ротации: при приближении очередного цикла переутверждения главы региона федеральный центр может предпочесть не продление действующей модели, а запуск новой.
В-третьих, сама фигура Рамазанова соответствует тому типу назначенцев, на которых Москва нередко делает ставку в чувствительных регионах: местное происхождение сочетается у него с внешней по отношению к региональной элите карьерной траекторией и, по сообщениям прессы, с силовым бэкграундом.
На этом фоне и кризис, вызванный паводками, приобретает не только чрезвычайное, но и политическое измерение. Для федерального центра подобные ситуации часто становятся моментом ускоренного кадрового выбора: региональный кризис позволяет одновременно проверить управленческую состоятельность действующего руководства и ввести в поле потенциального преемника. Поэтому нынешняя активизация Рамазанова в дагестанской повестке вполне может рассматриваться как элемент более широкой аппаратной логики, а не как разовое поручение по линии антикризисного управления.
При этом говорить о предрешенности замены было бы преждевременно. На данном этапе корректнее говорить не о состоявшемся решении, а о серьезно прорабатываемом сценарии.
Отдельного внимания заслуживает и публичный образ самого Рамазанова. Обсуждение его внешнего вида, манеры речи, бороды и религиозной интонации уже стало частью экспертного и околополитического разговора.
Однако здесь важно избегать поверхностных выводов. Для северокавказского, в том числе дагестанского, контекста подобные маркеры сами по себе не являются чем-то исключительным и не мо
Венгрия после Орбана: конец эпохи или смена политической формы?
Итоги выборов в Венгрии важны не только как поражение Виктора Орбана после шестнадцати лет власти. Это ещё и показатель того, где заканчивается ресурс даже очень устойчивой политической модели.
Победа партии Tisza и Петера Мадьяра означает, что венгерское общество устало не столько от суверенной риторики как таковой, сколько от изношенности самой системы:
от несменяемости, накопившейся усталости, проблем управления и ощущения, что прежняя модель перестала давать убедительный внутренний результат.
Поэтому объяснять случившееся как простую победу «Брюсселя над Будапештом» было бы слишком поверхностно. Скорее, Венгрия проголосовала за смену политической формы. Петер Мадьяр оказался востребован не как абстрактный «анти-Орбан», а как фигура, сумевшая перехватить саму национальную повестку, но наполнить её другим содержанием: не бесконечной мобилизацией, а обещанием восстановить управляемость, нормальность институтов и более рациональный стиль власти.
При этом особенно важно, что уже после победы Мадьяр начал говорить о России и энергетике в прагматичном ключе. По данным Reuters, он подаёт сигналы о готовности к рабочему диалогу с Москвой и акцентирует вопросы топливного обеспечения страны. Это важное напоминание:
новая власть может менять тональность внешней политики, но не может игнорировать базовые интересы государства.
В сфере энергообеспечения партии-победительнице всё равно придётся исходить не из предвыборной атмосферы, а из реальной ответственности за устойчивость экономики и снабжение страны.
Главный вывод здесь шире самой Венгрии: проиграл не суверенизм как таковой, а политическая инерция.
Любая сильная модель держится лишь до тех пор, пока способна превращать политическую автономию во внутреннюю эффективность. Когда эта связь теряется, начинается конец эпохи.
Технологии не заменяют институты: о цифровой трансформации социальной политики
💬 Когда мы говорим о цифровизации, чаще всего в центре внимания оказываются платформы, сервисы, личные кабинеты, электронные заявления, показатели цифровой зрелости и скорость предоставления государственных услуг.
Всё это важно, но подобный взгляд нередко оставляет за рамками более глубокий вопрос: что именно происходит с самим государственным управлением, когда социальная политика начинает реализовываться через цифровые механизмы?
🏛
Цифровизация социальной сферы – это не просто перевод бумажных процедур в электронный формат. Это изменение самой логики взаимодействия государства и гражданина, перераспределение административных полномочий, перестройка механизмов координации между ведомствами и появление новых форм управленческой ответственности.
За внешне техническими решениями скрывается политико-административный процесс, в котором технологии становятся не нейтральным инструментом, а частью новой архитектуры публичного управления.
📄 Именно этой проблеме посвящена новая статья, опубликованная в научном журнале «Журнал политических исследований»:
Арамисов Т.Р. Политико-административные механизмы цифровой трансформации социальной политики (на материалах Кабардино-Балкарской Республики) // Журнал политических исследований. 2026. № 1. С. 156–167.
Нигматулин прав? Право на профессиональную тревогу
Резонанс вокруг высказываний академика РАН Нигматулина Р.И. важен не только содержанием самих тезисов. Он вновь поставил более широкий вопрос: умеем ли мы сегодня спокойно, профессионально и ответственно говорить о сложных проблемах?
В публичном пространстве стало слишком привычным либо замалчивать серьезные вопросы, либо переводить их в эмоциональный и конфликтный формат.
Между тем зрелое общество отличается не отсутствием проблем, а способностью обсуждать их без истерики, без популизма и без разрушительного возбуждения массовых настроений.
Есть и другая крайность – привычка постоянно «причесывать» реальность. Говорить только о достижениях, делать вид, что всё идеально, подгонять отчеты под красивую картину. Самобичеванием заниматься, конечно, не нужно. Но и самоуспокоение не менее опасно. Если система перестает видеть свои слабые места, она теряет способность к развитию.
Критика сама по себе не является угрозой. Угрозой становится безответственное слово, произнесенное без знания дела, без понимания последствий и без уважения к общественной устойчивости. Но профессиональная, аргументированная и компетентная критика – это не подрыв, а необходимый элемент развития государства, науки, экономики и управления.
Образованные и ответственные люди должны иметь возможность говорить о реальных проблемах прямо. Не для того, чтобы будоражить общество, а для того, чтобы помогать ему видеть риски, понимать причины и искать решения. Экспертное обсуждение отличается от политической агитации именно тем, что оно не призывает к разрушительным действиям, а возвращает разговор в плоскость фактов, анализа и ответственности.
При этом честный разговор о проблемах не должен превращаться в удобную привычку перекладывать всю ответственность только «наверх».
Институты не существуют отдельно от общества. Органы управления, профессиональные сообщества, образовательные организации, трудовые коллективы – всё это формируется из той же среды
По следам Ассамблеи СВОП: время решений требует стратегической трезвости
Принял участие в XXXIV Ассамблее Совета по внешней и оборонной политике, прошедшей под названием «Время решений: Россия в необратимо изменившемся мире».
Для меня Ассамблея стала возможностью увидеть, как сегодня формируется язык разговора о будущем России. Прежняя международная система уже утратила устойчивость, новая конфигурация еще складывается, а пространство для иллюзий заметно сузилось. В этом смысле СВОП сохраняет значение одной из немногих площадок, где внешняя политика обсуждается через категории исторического выбора, государственной воли и интеллектуальной ответственности.
Само название Ассамблеи – «Время решений» – оказалось предельно точным. Этап простого описания кризиса прежнего мирового порядка уже пройден. Разговоры о многополярности, деградации западной универсалистской модели и кризисе международных институтов важны, но сегодня они не исчерпывают повестку. Главный вопрос звучит жестче: какие решения должна принимать Россия в мире, который перестал возвращаться к прежнему состоянию?
Мировая система вошла в режим длительного перехода. Военное противостояние, санкции, технологическая конкуренция, борьба за ресурсы, информационные операции, кризис международного права и столкновение моделей развития становятся постоянными характеристиками новой реальности. Такая формулировка неудобна, но политическая трезвость начинается с признания фактов, даже когда они нарушают привычную картину мира.
Одной из важных линий Ассамблеи стала дискуссия о культуре запретов и границах лояльности. На первый взгляд, эта тема относится к внутренней политике, однако в условиях внешнего давления она прямо связана с устойчивостью государства. В период высокой турбулентности власть усиливает контуры безопасности. Это объяснимо и во многом неизбежно. Риск возникает тогда, когда запрет начинает подменять содержательную политику, а лояльность редуцируется к молчаливому согласию.
Стабильность требует дове
Школа, которая учит думать текстом
Завершил обучение в юбилейном десятом сезоне Школы авторов «Учи учёного».
Это проект для тех, кто работает с аналитикой, международной повесткой, общественными процессами, политикой и гуманитарным знанием. Его реализуют Журнал "Россия в глобальной политике", Совет по внешней и оборонной политике, Факультет МЭиМП НИУ ВШЭ при поддержке Фонда Горчакова. По сути, это школа профессионального письма для исследователей и экспертов, которым важно уметь переводить сложную мысль в ясный публичный текст.
Обучение длилось полгода. За это время у нас были мастер-классы, практические занятия, редакторские разборы, обсуждение авторских замыслов и финальная защита материалов. Формально это можно назвать курсом. По ощущениям – это была интеллектуальная мастерская с очень высокой планкой разговора.
Тема сезона – «Традиция и её ценность: как культурная самобытность формирует общественные и государственные основы». Мне эта тема кажется особенно точной для нынешнего времени. Современная политика слишком часто описывается языком кризисов, конфликтов, ресурсов, технологий и санкций. Такой язык многое фиксирует, но не всегда объясняет глубинную мотивацию государств и обществ.
За политическими решениями стоят историческая память, культурные коды, представления о справедливости, травмы, образ будущего, опыт государственности, отношение к праву, силе, порядку и суверенитету. Когда эти основания выпадают из анализа, современный мир начинает выглядеть как набор случайных событий. Школа помогала увидеть за событиями более длинные линии.
Анастасия Борисовна Лихачева открыла сезон занятием о том, как писать качественную аналитику в жанре публицистической статьи. Это был важный старт. Сразу стало понятно: текст начинается раньше первого абзаца. Сначала должен появиться вопрос. Потом – тезис. Потом – логика, через которую автор ведет читателя. Без этого статья превращается в набор наблюдений, даже если каждое наблюдение само по себе верное.
Фёдор Александров
Финальное занятие стало для меня самым ответственным моментом сезона. Его вел Фёдор Александрович Лукьянов. Мы защищали свои материалы перед ним. Это была полноценная защита авторской логики: почему выбран такой тезис, как он доказан, где его границы, какой вывод действительно следует из текста.
Я представлял материал об Иране – «Суверенитет после Ирана: когда право перестает работать». В основе текста был тезис о том, что международное право в нынешней среде не действует автоматически, а применение силы не гарантирует политического результата. Иранский сюжет позволил выйти на более широкий вопрос о соотношении права, силы, дипломатии, региональных балансов и стратегической воли.
Защищать этот текст перед Фёдором Лукьяновым было сильным профессиональным опытом. Его вопросы и комментарии заставляют точнее относиться к собственным формулировкам. После такого разговора начинаешь строже видеть слабые места текста: где тезис требует уточнения, где вывод слишком широк, где фактура перегружает мысль, где авторская позиция нуждается в большей ясности.
Наверное, главный результат школы для меня – изменившееся отношение к тексту. Хорошая аналитика требует интеллектуальной честности. Нельзя прикрывать слабую мысль красивым стилем. Нельзя заменять аргумент уверенной интонацией. Нельзя рассчитывать, что сложная тема сама придаст тексту глубину. Автор обязан выстроить смысл.
При всей требовательности школа была очень теплой по атмосфере. В ней чувствовалось уважение к участникам, к их темам, к разному опыту и разным исследовательским интересам. Это редкое сочетание: профессиональная строгость без высокомерия, открытый разговор без снижения планки.
«Учи учёного» – это школа, после которой начинаешь иначе смотреть на собственные тексты. Строже, внимательнее, честнее. И, пожалуй, именно это является лучшим результатом настоящего обучения.
Кавказский диалог: пространство сложного разговора
После участия в международной научно-образовательной программе Фонда Горчакова «Кавказский диалог – 2026» осталось ощущение, что несколько дней в Пятигорске стали точной интеллектуальной настройкой взгляда на регион.
Кавказ невозможно понять в режиме внешнего наблюдения. Его нельзя описать одной формулой, одной исторической травмой, одной геополитической схемой или одним конфликтом. Любая такая попытка быстро упирается в сопротивление реальности.
Площадка собрала людей, которые смотрят на регион с разных сторон: из академической науки, дипломатии, экспертной аналитики, общественных проектов, стран Южного Кавказа, России и государств, вовлеченных в кавказскую повестку. В такой среде быстро понимаешь, что Кавказ существует одновременно в нескольких измерениях. Это пространство памяти и идентичности, безопасности и границ, дорог и коридоров, культурной близости и политической дистанции, прагматичных интересов и глубоких символических смыслов.
Тема программы – «Между центрами силы: Кавказ в глобальной игре» – очень точно передает нынешнее состояние региона. Кавказ снова находится в центре большой политики. Вокруг него пересекаются интересы России, Турции, Ирана, Китая, западных акторов. При этом было бы ошибкой видеть в регионе только объект внешнего влияния. У Кавказа есть собственная субъектность, своя логика, внутренние напряжения, страхи, возможности и историческая память.
Во время программы особенно часто возвращались к вопросу о том, почему Кавказ, обладая огромным культурным ресурсом близости, так трудно превращает эту близость в устойчивое согласие. На первый взгляд кажется, что схожесть традиций должна сближать. Многие народы региона имеют близкие представления о семье, уважении, гостеприимстве, достоинстве, старшинстве, памяти, связи человека с землей и родом. Эти коды узнаваемы, они создают ощущение общего культурного пространства.
Именно здесь возникает один из главных кавказских парадоксов.
Схожесть культур часто повышает чувствительность разногласий. Чем ближе друг к другу сообщества, тем острее они воспринимают малые различия. Внешний наблюдатель видит общую традицию, а внутри региона различают оттенки происхождения, языка, памяти, статуса, исторического опыта, религиозной практики, политической судьбы. То, что со стороны кажется почти одинаковым, внутри может быть нагружено сильным символическим смыслом.
Близость рождает ожидание понимания. Когда это ожидание не оправдывается, разочарование
Конечно, инфраструктура не решает конфликт автоматически. Дорога сама по себе не создает доверие. Торговля сама по себе не отменяет память. Экономическая выгода сама по себе не устраняет страх. Но связность меняет среду, в которой принимаются решения. Она расширяет пространство рациональности. Она показывает, что
у мирного взаимодействия есть материальное измерение: рабочие места, маршруты, доступ к рынкам, устойчивость приграничных территорий, развитие городов, включенность молодежи, новые формы регионального сотрудничества.
Для меня важной частью программы стали экспертные дискуссии. Они были живыми, иногда острыми, с заметным расхождением позиций. Это особенно ценно, потому что в вопросах Кавказа согласие ради согласия часто мало что дает. Настоящая польза начинается там, где участники готовы проговаривать сложные вещи, задавать неудобные вопросы, проверять аргументы друг друга, уточнять исходные позиции.
В таких дискуссиях хорошо видно, насколько по-разному может выглядеть одна и та же региональная ситуация. Из Москвы, Еревана, Баку, Тбилиси, Сухума, Цхинвала, Тегерана, Анкары, Пекина, Нью-Дели или Вашингтона Кавказ видится разными глазами. Иногда эти взгляды пересекаются. Иногда они принципиально расходятся. Именно это расширяет исследовательский кругозор. Очное общение с представителями разных стран, культур и научных школ разрушает привычную интеллектуальную инерцию. Начинаешь лучше понимать, где заканчивается твоя аналитическая схема и начинается опыт другого человека.
Одним из самых ярких блоков стало стратегическое моделирование, подготовленное Советом по внешней и оборонной политике. Я много лет участвую в тренинг-играх и моделированиях СВОП, и каждый раз этот формат оказывается удивительно живым. В нем есть особая энергия: участники быстро входят в роли, начинают защищать интересы, строить коалиции, торговаться, проверять друг друга, реагировать на кризисы, принимать решения при недостатке информации. Через некоторое время игра перестает воспринимать
Участие в «Кавказском диалоге» оставило очень хорошее впечатление. Программа была собранной, насыщенной, профессиональной. Эксперты говорили содержательно, участники были вовлечены, а дискуссии не сводились к формальным вопросам после лекций. В них чувствовалось желание понять, поспорить, уточнить, увидеть регион шире привычных рамок. Для научно-образовательной программы это, на мой взгляд, главный показатель качества.
После этих дней у меня осталось несколько выводов.
– Кавказ требует отказа от интеллектуальной самоуверенности. Чем быстрее мы находим простое объяснение, тем выше риск, что мы упрощаем реальность.
– Культурная близость становится ресурсом только тогда, когда она подкреплена институтами, совместными интересами и уважением к различиям.
– Прагматизм в кавказской политике не противоречит памяти и ценностям, если он направлен на снижение конфликтности и расширение пространства сотрудничества.
– Инфраструктура, логистика и экономика сегодня являются важнейшими элементами безопасности.
– Живой диалог остается незаменимым, потому что никакой документ не передает всей сложности человеческой позиции.
Кавказ сегодня снова находится в центре большой политики. Но за этим выражением важно не потерять главное: регион состоит из людей, обществ, историй, страхов, интересов, надежд и возможностей. Если мы хотим понимать Кавказ, нам нужно говорить о нем внимательно. Если мы хотим работать с его будущим, нам нужно уметь слушать друг друга. «Кавказский диалог» как раз создает пространство, где такой разговор становится возможным.
Евгений Примаков: мудрость, которой сегодня не хватает
Только что завершил чтение двух книг Евгения Максимовича Примакова – «Встречи на перекрестках» и «Минное поле политики». Это тот редкий случай, когда после прочитанного хочется не закрыть тему, а, наоборот, еще глубже к ней вернуться.
К Примакову я возвращаюсь часто: к его мыслям, оценкам, цитатам, выступлениям, к самой интонации его мышления. Для меня он давно стал не просто выдающимся государственным деятелем, а внутренней мерой – образцом мудрости, достоинства, интеллектуальной глубины и ответственности перед страной.
Примаков не мыслил лозунгами. Он понимал политику как пространство сложных решений, где за каждым шагом стоят последствия. История, интересы государств, логика институтов, региональные конфликты, личность лидера, экономические ограничения, человеческий фактор – все это в его анализе существовало вместе. Он не упрощал мир. Не подменял понимание эмоцией. Не выдавал резкость за глубину.
Его книги читаются как школа государственного мышления. «Встречи на перекрестках» – это воспоминания человека, оказавшегося внутри большой истории, но сохранившего дистанцию исследователя. Он пишет сдержанно, без стремления произвести впечатление. В этой сдержанности чувствуется внутренняя культура. Примаков не выставляет себя в центр событий, хотя часто находился именно в центре. Он показывает людей, обстоятельства, развилки, мотивы, цену решений.
«Минное поле политики» воспринимается как более широкое размышление о российской и мировой политике, о цене решений, о природе власти, о международных кризисах, о судьбе России в трудный переходный период. Сам образ минного поля очень точно передает примаковское понимание политики. В политике нельзя идти вслепую. Нельзя делать шаги, не понимая последствий. Нельзя путать решительность с импульсивностью. Каждое движение требует знания, памяти, опыта, осторожности и мужества.
Меня особенно привлекает в Примакове его государственность без громкости. Его сила не нуждала
Сирия после Асада: можно ли заново собрать государство?
Документальные репортажи из современной Сирии создают двойственное впечатление. В Дамаске, Алеппо и Идлибе постепенно возвращается повседневная жизнь. Люди открывают магазины, обсуждают будущее страны, ищут пропавших родственников и пытаются восстановить разрушенные дома.
За внешними признаками перемен остается общество, глубоко разделенное многолетней войной. Вооруженные формирования сохраняют собственные связи и командные структуры. Алавиты, друзы, христиане и курды оценивают новую власть через призму недавнего насилия и опасений за свое будущее.
Сирию удалось собрать на карте быстрее, чем в институтах и общественном доверии.
После падения режима Асада в декабре 2024 года коалиция установила контроль над Дамаском. Ахмед аш-Шараа был объявлен президентом переходного периода. Новая власть сформировала правительство, приняла временную Конституционную декларацию и начала объединение различных территорий под управлением центральных органов.
Однако сменить власть значительно легче, чем восстановить государственность.
Государство предполагает единую систему управления, подчинение вооруженных сил общему командованию, работающие суды, способность собирать налоги и предоставлять общественные услуги. Завершает эту конструкцию общественное признание: граждане должны воспринимать государство как общий порядок, а не как аппарат победившей общины.
Новая сирийская армия формируется путем включения в ее состав бывших оппозиционных группировок. Многие подразделения получили новые названия и номера, но сохранили прежних командиров, бойцов и внутренние связи. В результате формально единая армия пока остается сложной коалицией вооруженных структур.
Последствия такой незавершенной интеграции проявились во время насилия на сирийском побережье и в провинции Эс-Сувейда. Массовая гибель мирных жителей усилила страх среди алавитов и друзов. Эти события показали, насколько быстро локальный конфликт может приобрести конфессиональ
А всем ли вообще нужен университет?
Несколько десятилетий мы привыкали к довольно простой формуле правильной жизни: школа – университет – диплом – профессия. Желательно без пауз и отклонений от маршрута.
Поступить в вуз после школы считалось естественным. Не поступить – почти неудачей. Диплом о высшем образовании превратился из свидетельства определенного уровня подготовки в обязательный атрибут взрослого человека.
Люди разные. У них разные способности, интересы, темперамент, отношение к учебе и представления о собственном будущем. Странно было бы при таком разнообразии считать правильной одну образовательную траекторию для всех.
Университет – довольно специфическое место. По крайней мере, таким он должен быть. Здесь нужно уметь читать сложные тексты, работать с большими объемами информации, мыслить абстрактно, анализировать, спорить, аргументировать, самостоятельно искать ответы. И главное – хотеть всем этим заниматься. Не каждому человеку это интересно. Не каждому это дается. И далеко не каждой профессии это требуется.
Хороший специалист среднего звена обществу значительно нужнее плохого бакалавра с дипломом, который четыре года просидел в университете только потому, что «так принято».
Когда к тебе приходит сильная группа, работать с ней – интеллектуальное удовольствие. Можно давать сложные тексты, обсуждать исследования, требовать самостоятельного анализа. Можно спорить. Можно поставить высокую планку и наблюдать, как студенты постепенно до нее дотягиваются, а иногда заставляют и преподавателя двигаться выше.
И совсем другая ситуация возникает, когда часть первокурсников приходит в университет с серьезными пробелами школьной подготовки и без особого желания учиться. И однажды обнаруживается, что слабый студент благополучно дошел до диплома, но специалистом так и не стал.
Университету нужны студенты, которые способны учиться в университете и действительно хотят там учиться.
Не каждому обязательно нужен университет. Но каждому нужна возможность получить
Выбор начинается задолго до выборов
В университете завершилась первая полноценная учебная неделя: студенты входят в новый ритм, первокурсники осваивают правила университетской жизни, а мы, знакомясь с ними, тоже узнаем немало нового – о них, о времени и, пожалуй, о самих себе.
Иногда спрашиваю студентов: какой выбор вы уже сделали сегодня? Обычно такой вопрос воспринимается как приглашение поговорить о чем-то большом – будущей профессии, жизненных целях, отношениях. А я имею в виду вещи гораздо более обыденные.
Вовремя лечь спать или провести еще несколько часов с телефоном. Встать после первого будильника или снова отложить подъем. Позавтракать или выйти из дома голодным. Пройти часть пути пешком или поехать. Подготовиться к занятиям или положиться на случай.
Каждое из этих решений кажется почти незначительным. Ни одно из них само по себе не определяет судьбу.
Но выбор, повторенный много раз, становится привычкой. Привычка постепенно формирует характер, а характер во многом задает траекторию жизни.
Человек вообще редко меняет свою жизнь одним героическим поступком. Гораздо чаще она незаметно меняется под тяжестью решений, которые когда-то казались мелочами.
Конечно, было бы наивно объяснять благополучие и счастье исключительно личным выбором. Существуют обстоятельства, стартовые условия, случай, решения других людей. Мы далеко не всегда выбираем ситуацию, в которой оказались. Но почти всегда выбираем, как в ней поступить. И именно эта часть жизни находится в пределах нашей ответственности.
Наверное, взрослость и начинается с понимания: выбор – это еще и готовность принять его последствия.
Когда разговор переходит к выборам в стране, будь то муниципальный, региональный или федеральный уровень, часто слышу знакомые слова: «Мой голос ничего не изменит», «Там все давно решено».
Так говорят студенты, коллеги, люди старшего поколения. И я понимаю откуда возникает такой скепсис.
Доверие к институтам нельзя потребовать – его необходимо заслужить. И сами выборы, как любой общественный механизм, могут вызывать вопросы. Но из несовершенства системы еще не следует бессмысленность личного участия.
Один голос действительно редко определяет общий результат. Но общего результата вне отдельных голосов не существует. Любое коллективное решение в конечном счете складывается из множества частных решений – таких же личных и, на первый взгляд, незначительных.
Выборы не обязывают гражданина верить каждому лозунгу. Напротив, ответственное участие предполагает сомнение: изучить программы, посмотреть на биографии кандидатов, сопоставить обещания с прежними поступками, попытаться понять, кто способен представлять твои интересы.
Допускаю, что выбранный мной кандидат может проиграть. Означает ли это, что мой выбор был бессмысленным? Только в том случае, если воспринимать голосование как ставку на победителя. Для меня это прежде всего возможность обозначить собственную позицию и сохранить за собой право решать, кому я готов доверить представление моих интересов.
Свой бюллетень заполняю именно я. В этом проходит скромная, но очень важная граница гражданской самостоятельности.
Это не гарантирует желаемого результата. Не гарантирует и того, что политическая система сразу услышит каждый отдельный голос. Но в этот момент человек остается автором хотя бы той части общего решения, которая зависит лично от него.
Отказ от участия тоже имеет последствия. Выборы все равно состоятся, голоса будут подсчитаны, а решение примут те, кто пришел. Можно добровольно передать им это право. Важно лишь честно признать, что это тоже был наш выбор.
И тогда связь между утренним будильником и изби