Сознание в моей системе не следует понимать как изолированную субстанцию. Это форма организации единого бытия, возникающая при определённых материальных и отношенческих условиях. Конкретная форма сознания может быть конечной, однако её конечность сама по себе не решает вопрос о статусе сознания как свойства бытия. Поэтому вопрос о его «вечности» должен быть разделён на вопрос о бессмертии личности, непрерывности сознания как процесса и фундаментальности сознания в онтологии.
Теневые формообразования — это процессы, посредством которых исключённое, вытесненное или неразрешимое содержание человеческой жизни получает образ, знак, миф, ритуал, социальную категорию или организационную форму и тем самым возвращается в структуру мира, которая прежде пыталась его исключить.
Антропология формообразований — не теория всего, а исследовательская оптика, изучающая возникновение, стабилизацию, воспроизводство и преобразование человеческих форм в конкретных материальных и исторических условиях.
Не искать вечную сущность вещи; прослеживать, из каких отношений она возникла, какую форму приняла, что эта форма производит обратно, какие противоречия в ней накапливаются и во что она способна перейти.
Мой метод позволяет обнаружить и изменять формы, через которые материальные отношения превращаются в коллективное восприятие и действие. Его практический критерий — способность воспроизводимо менять саму структуру практики.
Он позволяет находить промежуточное звено между материальными отношениями и человеческим действием — форму, в которой эти отношения становятся воспринимаемыми, вообразимыми и способными воспроизводиться.
Политика воображения — исследует производство образов возможного.
Антропология формообразования — исследует, как из материала и отношений возникают формы, которые производят определённого человека.
Производство форм — практическое измерение ЮЛ: как эти формы реально создавать — текстом, изображением, журналом, выставкой, игрой, кино и организацией.
Мой доклад: «Образ будущего как социальная форма: воображение в механизме коллективного проектирования»
Современные исследования будущего часто сводят его к сценариям, прогнозам и стратегическим проектам. Между описанием возможного будущего и способностью общества действовать в его направлении лежит промежуточный уровень — производство образов и символических форм, через которые будущее становится предметом коллективного восприятия. Без этого уровня долгосрочная перспектива остается либо абстрактным прогнозом, либо внешней управленческой конструкцией.
В докладе воображение рассматривается как механизм социальной архитектуры. Коллективное проектирование будущего осуществляется через преобразование материала социальных отношений в формы, а форм — в образы и знаки, организующие восприятие возможного и создающие предпосылки для совместного действия.
Аналитическая последовательность включает материал, отношения, форму, образ или знак, коллективное представление о мире, институт и воспроизводство будущего. Образ будущего понимается здесь как пространство, в котором возникает возможность нового целеполагания, а не как иллюстрация уже принятого решения.
Этот подход дополняет сценарное и институциональное понимание социальной архитектуры исследованием механизмов производства возможного. Ключевой вопрос — переход от индивидуального воображения к коллективной форме: как отдельный образ становится разделяемым, приобретает нормативную силу, воплощается в организационных практиках и начинает изменять социальную реальность.
Предлагаемая исследовательская перспектива — политика воображения — изучает борьбу социальных сил за определение границ мыслимого, желаемого и практически осуществимого будущего.
Ключевые слова: социальная архитектура, будущее, воображение, субъектность, социальные формы, коллективное действие, образ будущего, институты, сценарии, политика воображения.
Рабочий конспект Эгона Бара — набор идей для организационной и политической теории. Свою программу Бэр сформулировал в Тутингенской речи 15 июля 1963 года, и её ядром стала формула «изменение через сближение» (Wandel durch Annäherung). Исходной ситуацией для него выступали разделённая Германия и затвердевший блоковый порядок холодной войны .
Главный парадокс подхода Бара заключается в том, что для изменения существующего порядка иногда приходится отказаться от попыток непосредственно его сломать. Политика давления и контрдавления лишь закрепляла статус-кво, поэтому его следовало принять как реальность для работы, а не как желательный или вечный порядок. Данность здесь выступает исходной позицией для преобразования. Бэр реалистичен и учитывает существование другой стороны с её интересами, страхами и ограничениями, а также баланс сил и международную систему. Политика не может строиться на предположении, что противник просто исчезнет. Однако учёт ограничений не приводит к фатализму: ограничение становится пространством манёвра для постепенного изменения самих границ. Эта позиция представляет собой реализм без иллюзий, поскольку ожидание чуда политикой не является.
Вместо прямого столкновения, ведущего к закреплению конфликта, Бэр предлагает логику контакта, снижения напряжения, взаимозависимости и постепенной трансформации. Сближение выступает механизмом изменения, опирающимся на торговлю, гуманитарные связи и практическое сотрудничество. При этом отвергается логика «всё или ничего», предполагающая достижение окончательной цели сразу или бездействие. Цель не обязана быть достижима сегодня, чтобы политика могла начаться сегодня. Бэр рассчитывал на накопление малых изменений: отдельное соглашение само по себе может быть небольшим, но, меняя отношения, оно создаёт следующую возможность. Именно последовательность шагов, а не величина отдельного акта, становится механизмом исторического изменения, что и получило практическое воплощение в Ostpolitik конца 1960-х — начала 1
Сталинская проблема у Мао Цзэдуна
После смерти Сталина в 1953 году китайское руководство столкнулось с необходимостью определить отношение к наследию главного авторитета мирового коммунистического движения. Для Мао Цзэдуна это не сводилось к оценке конкретной личности, а затрагивало фундаментальные вопросы будущего социализма: продолжается ли классовая борьба после революции, какова роль партии и государства, как соотносятся массы и аппарат, и кто определяет генеральную линию. Мао наследовал Сталину не через простое подражание, а через спор с ним, пытаясь решить противоречия, оставшиеся после сталинского этапа социалистического строительства.
Отношение Мао к Сталину никогда не было отношением ученика к безошибочному учителю и сочетало историческое признание с конкретной критикой. Мао указывал на недостаточное понимание Сталиным диалектики и противоречий, недооценку продолжающейся классовой борьбы в социалистическом обществе и опасность капиталистической реставрации изнутри. Особое недовольство вызывала чрезмерная опора на административные методы и централизацию в ущерб массовой линии. Тем не менее, после XX съезда КПСС в 1956 году, когда Хрущев выступил с резкой критикой культа личности, Мао сформулировал знаменитую оценку сталинского наследия как «70% правильного и 30% неправильного». Он признавал реальные достижения сталинского периода, включая индустриализацию и победу над нацистской Германией, и считал, что полное разрушение прежнего авторитета после десятилетий канонизации приведет к дезориентации коммунистического движения. Сталин представал исторически противоречивой фигурой: его практику следовало критиковать, но его историческое значение нельзя было уничтожать целиком.
Главная маоистская критика сталинской модели концентрировалась вокруг проблемы бюрократизации и классовой борьбы. Мао исходил из того, что после первоначального построения социализма противоречие между социалистическим и капиталистическим путями сохраняется, в том числе внутри самой коммун
Политика воображения исследует производство возможного.
Антропология формообразования исследует превращение возможного в форму.
Каббалистическая модель позволяет дополнительно исследовать силы связывания, разделения и опосредования, через которые это превращение происходит.
Форма не умирает вместе со своим создателем. Она продолжает действовать через память, канон, институт и повторное воображение. Поэтому история — это не только производство форм живыми, но и работа форм, произведённых мёртвыми.
5 фундаментальных вопросов.
1. Как производить коллективное будущее?
2. Как превращать воображаемое в устойчивую социальную форму?
3. Как создавать формы совместной жизни, которые сами не воспроизводят господство?
4. Как сохранять субъектность внутри сверхсложных систем?
5. Как превращать унаследованные формы прошлого в материал для нового формообразования?
Материальные противоречия открывают поле возможностей; воображение не создаёт эти возможности из ничего, а делает некоторые из них представимыми, желаемыми и организационно доступными.
Замысел моего диплома — в тезисах
Тема: эстетика мобилизации и производство коллективной субъектности в маоистском Китае.
Главный вопрос: как эстетические формы превращают массу из объекта политики в политического субъекта?
Основная гипотеза: маоистское искусство одновременно было инструментом политической организации и контроля и механизмом производства коллективной субъектности.
Ключевой материал: Яньань (1942), искусство КНР 1949–1966, Культурная революция 1966–1976; плакат, модельная опера, дацзыбао, массовое искусство.
Главная логика анализа:
материальные отношения → коллектив → эстетическая форма → образ коллектива → субъектность → мобилизация → организация → политическая форма.
Теоретическая ставка: соединить марксизм, теорию организации, политическую философию, культурную теорию и искусствоведение, не сводя искусство ни к «пропаганде», ни к автономной эстетике.
Особая категория: «социальный суверенитет» — способность группы выступать субъектом собственной исторической формы.
Более глубокий вопрос: как общество производит образ самого себя — и затем начинает действовать в соответствии с этим образом?
Практический смысл: на конкретном историческом материале проверить твою идею антропологии формообразования.