Размышления непочтительного психотерапевта

Одна из самых сложных тем в нашей профессии — опора на авторитеты vs становление собой. Бион подталкивает нас к творческой свободе в «Итальянских семинарах». Вопрос: Мой комментарий адресован скорее другим людям в группе, чем доктору Биону. Мне кажется, доктор Бион предлагает не совершенствовать наши знания, а, возможно, приобщиться к творческому моменту, подобно тому, как мы приобщаемся к творчеству Рафаэля, созерцавшего Мону Лизу (простите за оговорку!). Мона Лиза никогда не даст нам ответа на проблемы нашего личного существования, не говоря уже о научном, но, размышляя о неоднозначности Моны Лизы, мы, возможно, становимся чуть более способными принять собственные трудности и увидеть их с большей ясностью. Наш сеттинг на этом семинаре, возможно, тоже неоднозначен, потому что мы, вероятно, все читали Биона и узнали, как много внимания он уделяет вопросам. Это моя ошибка — приходить сюда с ожиданием, что Бион сможет ответить на вопросы, которые он поднял в своих книгах. Возможно, истина в том, что в этом личном контакте с доктором Бионом мы лишь убеждаемся: принятие вопросов внутри себя — единственный способ запустить болезненный процесс, который и есть проявление нашей личной творческой работы. Бион: Я думаю, это то, что пытаются выразить психоаналитики, когда говорят об «отношениях переноса» — то есть о том, что у нас есть эти предформы, будто существует какой-то авторитет, отец или мать, которые знают ответ. Цель анализа состоит в том, чтобы прояснить этот момент, но не для того, чтобы вы могли продолжать чувствовать, насколько важен этот человек для всего вашего существования, а для того, чтобы вы могли отбросить это и освободить место для любых идей, которые вы, возможно, захотите выразить сами. В то же время может казаться, что аналитик занимает всё более важное положение, но это должно быть лишь временным явлением, привлекающим внимание к тому факту, что от аналитика ожидают знания всего на свете, так же как от отца или матери. Важность позиции аналитика в

Редакторское Схваченные крупицы из книги Джузеппе Чивитарезе «Необходимое сновидение»: Сновидения обитают в пространстве не-логики, они находятся за пределами любой экономики полезности. Они таинственны, неуловимы, загадочны. Они кажутся отрывочными, неосязаемыми, ускользающими. Сновидения подобны театру абсурда, своего рода моноспектакль для единственного зрителя. У разговора сон заимствует склонность к отклонениям от темы и отсутствие какой-либо цели, а у созерцания — незаинтересованность, сдержанное удивление и ауру чувственных ощущений. Сновидение разворачивается в уединении, но всё же является диалогом с кем-то, потому что уже с самого рождения селф развивается в социальном измерении, еще до того, как бессознательное станет языковым бессознательным и появится проблеск самосознания. Сновидение состоит из фигур и образов, которые не высказывают истину, а показывают ее, приближают к ней, позволяют заметить ее боковым зрением. Образы сновидений не поддаются определению, они принадлежат скорее к области чувств, чем к области значений. Именно поэтому они сопротивляются «хватке» языка. Возможно, лишь кинематограф и поэзия способны в какой-то мере воспроизвести присущие сновидению визионерскую природу, синкретизм функционирования и изначальную многозначность.

Редакторское Дзузеппе Чивитарезе о градиенте сно-видения («Необходимое сновидение»): Кошмарный сон указывает на то, что психика с трудом справляется со своей функцией переваривания, но тем не менее продолжает делать попытки и старается устранить препятствие. Все зависит от того, удастся ей это или нет. Можно представить градиент, который простирается от полностью удавшегося (и поэтому забытого) сна → к запомнившемуся сновидению → к рассказанному сну (своего рода протокошмару) → к кошмару → к галлюцинозу → к галлюцинации, то есть градиент всё более тяжелых дисфункций способности сновидеть-мыслить. Мы не помним удавшееся сновидение, так же как не ощущаем процесс пищеварения, когда он протекает без проблем. Запомнившийся сон — это незавершенный продукт, требующий дополнительной психической работы. Однако, как и во многих других кризисных ситуациях, затруднение превращается в бесценную возможность в том случае, если мы действительно проделываем эту работу и возвращаемся к образам сновидения снова и снова, подобно тому, как перечитываем строки стихотворения, которые нас трогают. Поэтому, наряду с идеей о том, что забытое сновидение считается удавшимся, не будет противоречием утверждать, что способность сновидеть и помнить сновидение дает важнейший импульс психической интеграции (Ogden, 2001).

Томас Огден в своей важнейшей (судя по количеству цитат в других работах!) книге «Это искусство психоанализа» описывает свое понимание психоанализа в зависимости от психических возможностей пациента: Опираясь на концепцию Биона о сно-видении как на теоретический контекст и рассматривая феномены кошмаров и ночных ужасов как метафоры двух широких категорий психологического функционирования, мы можем теперь приступить к системному исследованию элементов краткого утверждения, которое я сформулировал ранее относительно моего понимания психоанализа. Начнем сначала. Человек обращается к психоаналитику, потому что испытывает эмоциональную боль, которую он, сам того не ведая, либо не способен сновидеть (то есть не способен выполнять бессознательную психологическую работу), либо он настолько обеспокоен тем, что ему снится, что его сновидения прерываются. В той степени, в которой человек не может сновидеть свой эмоциональный опыт, он не способен измениться, вырасти или стать каким-то иным, отличным от того, кем он был раньше. Можно сказать, что некоторые пациенты, обращающиеся к аналитику, страдают от (метафорических) ночных ужасов. Сами того не осознавая, они ищут помощи в сно-видении своих неприснившихся и пока не поддающихся сно-видению переживаний. Неприснившиеся сны таких пациентов сохраняются неизменными, как отдельные очаги (или обширные зоны) психоза (Bion, 1962a) или как аспекты личности, в которых опыт исключен из психологической обработки. К числу расстройств, характеризующихся таким исключением, относятся психосоматические расстройства и тяжелые перверсии (de M’Uzan, 1984); аутистическая замкнутость в телесных ощущениях (Tustin, 1981); «диз-аффективные» состояния (McDougall, 1984), при которых пациенты не могут «считывать» свои эмоции и телесные ощущения; и шизофреническое состояние «не-опыта» (Ogden, 1982), при котором пациент с хронической шизофренией атакует собственную способность придавать значение своим переживаниям, тем самым делая эмоциональные переживан

Редакторское Подобно эстетическому объекту, сновидение непрерывно работает над воссоединением психического и телесного в субъекте. Аналогичным образом способность матери к rêverie, то есть проявление ее альфа-функции, с момента рождения помогает младенцу обрести целостность на физическом и психическом уровнях, вселить психику в тело. Цитата из книги Джузеппе Чивитарезе «Необходимое сновидение».

Супервизорское Цитата из отличной статьи Томаса Огдена 2006 года «Читая Левальда: Эдипов комплекс в новом осмыслении»: Как родители своих детей, даже борясь за сохранение нашего родительского авторитета, мы позволяем нашим детям «убивать» себя, дабы не «умалять их». В мифе об Эдипе Дельфийский оракул сообщает Лаю и Иокасте, что их сыну суждено убить своего отца. Ужас этого пророчества в современных терминах эквивалентен тому, как если бы в больнице предупреждали каждую пару, входящую в акушерское отделение, что ребёнок, который вот-вот родится, однажды убьёт их. Лай и Иокаста пытаются избежать такого исхода, убив своего ребёнка. Но они не могут заставить себя совершить убийство собственными руками. Они отдают Эдипа пастуху, которому велено оставить младенца в лесу умирать. Поступая так, Лай и Иокаста бессознательно вступают в сговор с целью собственного убийства. Они создают для своего ребёнка возможность не только выжить, но и вырасти, чтобы убить их. Дилемма, с которой столкнулись Лай и Иокаста, — это дилемма, разделяемая не только всеми родителями, но и всеми аналитиками, когда мы начинаем анализ с новым пациентом. Начиная анализ, мы, как аналитики, запускаем процесс, в котором пациент — если всё пойдёт хорошо — внесёт свой вклад в наше умирание. Чтобы всё прошло хорошо, мы должны позволить нашим пациентам «убить» себя, дабы не «умалять их» — например, обращаясь с ними как с менее зрелыми, чем они есть на самом деле, давая ненужные советы, используя нежелательные поддерживающие интонации и предлагая интерпретации, которые подрывают способность пациента мыслить рефлексивно и глубоко самостоятельно. Стремление не умалять своих детей (и своих пациентов) включает в себя не пассивную покорность старению и смерти, а жест активной любви, повторяющийся снова и снова, в котором человек уступает своё место в нынешнем поколении, чтобы с грустью и гордостью занять своё место среди тех, кто находится в процессе превращения в предков. Сопротивление тому, чтобы занять своё м

Редакторское Воодушевленно редактируем книгу нового для нас формата — психоаналитический роман Луки Николи и Элизы Феррари «Доктор, у меня тюльпан в голове». Буду делиться с вами цитатами: Пятница, 19:40. Если бы существовала пятница всех пятниц, сегодня была бы она. Я свернулся калачиком в своем кресле, голова горит из-за небольшой температуры, а мне еще нужно принять одного пациента. Пятничные сессии в восемь вечера следовало бы запретить на уровне Международного трибунала в Гааге как преступление против человечества. Или хотя бы из уважения к здравому смыслу. Обещаю себе: это в последний раз, потом я ножницами вырежу из ежедневника пятничное время после семи вечера. Потому что если просто зачеркну строку ручкой, то позже возьму корректор и впишу поверх новую встречу. Буду как Дзено* с его «последней» сигаретой: продолжать страдать и тосковать по сессиям в восемь вечера. Что поделать, если я болен и эта болезнь называется психоанализом. *Отсылка к роману La coscienza di Zeno Итало Звево. В книге Дзено рассказывает о своих жизненных привычках и борьбе с ними, одной из которых является его зависимость от курения. Он постоянно говорит себе, что курит «последнюю сигарету», но никогда не бросает. — Прим. пер.

Терапевтическое 27 сентября буду выступать на конференции в Сочи (https://sochi-conference.ru/), где хочу поговорить про «темную сторону» теории аналитического поля и интерсубъективных подходов как таковых. Сейчас не так много мест, где возможна реальная дискуссия вне «линии партии», и это пространство точно одно из них.  Анонс доклада: Теория аналитического поля совершила революцию в психоанализе, сместив фокус с интерпретации бессознательного и аналитической отстраненности на интерсубъективное пространство воссоздания непомысленного опыта и совместную онейрическую переработку протоэмоциональных состояний. Клинические случаи и успехи в психологическом развитии пациентов (даже очень сложных) показывают эффективность этой модели. Мы видим снижение тревоги и изменения даже в рамках микротрансформаций внутри сессий.  Но что это в реальности означает для психотерапевта или психоаналитика? Что значит работать в рамках этой модели? На какие жертвы нам придется пойти?  Когда мы говорим о пути восстановления довербального знания и реляционной атмосферы, о провалах в психической работе значимых взрослых в отношении наших пациентов, осознаем ли мы, что в рамках ТАП все эти провалы будут восстановлены уже с нашим соучастием (в рамках современного понимания процесса проективной идентификации)?  Знаем ли мы, что в реальности означает сновидеть прерванные крики и ночные ужасы наших пациентов? Создание и восстановление инструментов для сно-видения звучит красиво и интересно, но что конкретно надо делать на сессиях? Как поле или аналитический третий создает давление на психоаналитика (или на супервизора в рамках групповой или индивидуальной работы)?  P.S.: Если вы еще не зарегистрировались, то для наших читателей есть специальный промокод BETA2ALPHA