Лиза Ханым

закончился самый абсурдный день турецкого года — день борьбы с насилием над женщинами, в который оцепляют все, и те, кто пробует выступить против насилия, получают от турецкой полиции воспитательную порцию того самого насилия (посмотрела видео задержаний на каракее, там все как на родине: все кричат «что вы ему руки ломаете!», в конце снимающей разбивают телефон) днем я ходила забирать беню из школы пораньше, чтобы вернуться домой до протестов. Было холодно и тихо, Таксим огораживали, оставляя на выходе из парков открытые решетки, как будто обещания, что никакие границы не окончательны, и сквозь них медленно и грустно выталкивали свои тележки из Гези продавцы чая и кофе, которые сегодня больше ничего не продадут. Я только что вернулась из Тбилиси, куда как раз боялась ехать из-за протестов, а в итоге увидела от этих протестов только тень: пробку на Важа Пшавела, машины полиции на перекрестке. Оно всегда где-то, не прямо здесь, как война или фемицид. У каждой из нас есть точка фемицида, после которой мы перестали следить за новостями, потому что невозможно. Моя — когда девушку-соседку убил на пляже бывший парень, расчленил и залил бетоном. А это когда еще было, еще Стамбульскую конвенцию не отменяли. По дороге домой мы купили печенек в Gümüşsuyu Pastanesi, тех самых волшебных печенек из прошлого на один укус. Почему в старых турецких кондитерских всегда такие крошечные печенья? Они воздушны и прекрасны, такой привет из прошлого. Жаль, пирожные теперь убрали и вместо них поставили стойку с хотдогами. Времена меняются, не до роскоши. Дома я уснула и в шесть вечера проснулась от кастрюльного протеста — это когда туркам не дают протестовать на улице, они вылезают в окна и колотят кастрюлями. Стучали громко и долго, минут двадцать, и женщина на балконе напротив истерично кричала «я хочу справедливости, где моя справедливость?». Послала беньку с телефоном снимать, и вот тогда все сразу затихло. Я вспомнила, как раньше та женщина по полночи дралась с мужем, громко, будто

Что произошло в Стамбуле вчера, что происходит сейчас, а главное почему это происходит? Разбор Османа Пашаева🔻 🔗Читайте на нашем сайте 🔗Также на русском 🔗English version here cemaat.media

Каждый вечер в 20.30 мне приходится вставать от компьютера и переться на кухню, чтобы стучать в кастрюли. Если вы тоже пробовали 15-20 минут подряд стучать в кастрюли, то знаете, что дело это непростое, руки устают, и вообще, ни один путь к свободе не бывает усыпан лепестками роз. Но мне дико нравится, стоя за занавеской у кухонного окна, слушать, как включаются соседи сверху, соседи снизу, справа и слева. Был где-то пост "что мы получили в итоге" — и вот, пожалуй, главное, это чувство, что ты не одинок, и даже очень много вас. А ещё я поняла, почему в разных районах разный старт у кастрюльного протеста — когда руки уже совсем устали и как бы свое ты отстучал, можно заварить чай, стоять и дальше у окна и слушать, как стук и свист продолжаются вдалеке. Ребёнок мой Даша недавно рыдала, что нигде нет справедливости, а я, наконец, поняла, что наверное, самое крутое в справедливости — это как раз что по умолчанию её никогда нет, но иногда удаётся её немного добиться. Цели наши маленькие, дело наше проигрышное, так почему бы порадоваться хотя бы чему-нибудь? Вот я и радуюсь, что мы все внезапно оказались живыми.

Звонила грустная Эва, рассказывала, как у неё началась аллергия на перечный газ, хотя оно вроде не так и близко, но все же в Фатихе. Кто бы мог подумать, что невинная Чапа однажды станет опаснее Джихангира? Говорит: поражаюсь, как турки организованы. Разве не фантастика, что у них даже протесты проходят по расписанию? Было бы дело в Греции, все давно на ушах бы стояли, а эти развернулись, свернулись, а утром вышла — и как будто и не было ничего. Долго выясняли, стоит ли нам идти в кино в пятницу вечером (не стоит) и как её муж и сын пойдут на матч Бешикташ-Галатасарай в субботу (судя по тому, как его собираются охранять, в субботу мне из дома не выйти) Я говорю: а тебе не кажется, что просто привыкание к странным новым порядкам — это более нормально в Турции, чем жизнь в повседневности? Самым сложным всегда оказывается тот момент, когда ты знаешь, что вот-вот начнётся, но пока не знаешь, что. Но когда начинается, тогда уже приходится решать интересные задачи: как уехать из Шишли, когда по нему маршируют студенты, как забрать сына из школы, когда соседнее здание технического университета оцеплено полицией, как не забыть, кого бойкотируешь ты, а кто бойкотирует тебя. А то нам дали список компаний для бойкота, который не снился даже Гомеру, имеется в виду, очевидно, что пока народ будет его заучивать, у него не будет времени и сил на столкновения с полицией и чьи-то руки и глаза останутся целы! Мы тем временем с Танькой пошли гулять впервые в 2025 году. Успели побывать в Ускюдаре (ели перехваленные пирожные) и в Кадыкее (теперь и у меня есть волшебные Black Mustache Boots , и я тоже буду чеканить подошвой по Стамбулу карту Петербурга). В Кадыкее все настроены оптимистично и намерены бойкотировать все до наступления полной демократии. Тогда я сказала: теперь мне не хватает только книжки. А Танька сказала: вот, смотри, букинист. У букиниста оказалось две английские книжки: Барнс и Барнс и замечательно пахло библиотекой из моего латышского детства. Он мне сказал: вот

очень любимая моя подруга собирает деньги на лечение мамы (тоже очень мною любимой). семи знаете, как стыдно шерить такое в соцсетях, но ещё стыднее знать, что избавление от боли прямо сейчас для родного тебе человека стоило 30 тысяч рублей, а у тебя их не было. рублей по 100 с человека и мы уже сможем что-то сделать!

Посмотрела сюрреалистическое видео мужика, который в Индии катается на канатке с палкой для селфи и жизнерадостной улыбкой и не замечает, как за его спиной происходит теракт и убивают людей, и подумала: ну все мы, наверное, так выглядим, и я уж точно всю жизнь подсознательно так себя ощущаю. Вчера записала в блокнотик между делами, что всю жизнь мечтаю и никак не могу хорошенько ебануться. То есть свихнуться таким изящным образом, чтобы тебе вообще ничего никто уже сказать не мог. Отметили землетрясение поездкой на разлом — провели три дня в бунгало на Принцевых островах, ровно под которым пролегает тот самый Кумбургазский разлом, что 250 лет накапливает энергию, чтобы сломаться. Из них сорок лет накапливаю энергию, чтобы сломаться, и я, but i’m still standing и только традиционно не успеваю ничего. У меня появился новый любимый покупатель в магазине, француз. До этого моими любимыми покупателями были очень камбербетческого вида посольский британец с идеальным русским и чувак из Бурсы, который купил себе церковь, чтобы насолить бывшей. Француз же купил «Чернобыль» Плохия. Вы так хорошо говорите по-русски, сказала я. О, спасибо. Сказал он. Я француз. Но вообще я не знал, что здесь есть русский книжный! Теперь я всегда буду приходить к вам. Знаете, тут недалеко французский дворец. Я в нем живу!

Я продолжаю иллюстрировать своим грустным пухлым лицом великую Ханну Гэтсби (I identify as tired), все время работаю и мало успеваю, все как всегда, в общем. Но в начале апреля, когда я была в Тбилиси, в мою жизнь вернулась Махина, все такая же великолепная и в прозе и в разговорном жанре. С Махиной вообще не работает этот сеанс разоблачения магии, который обычно случается с людьми, которые зажигательно пишут, а в жизни оказываются грустными и неловкими. Но махинские истории ещё прекраснее вживую, и блин, их совершенно невозможно повторить. Ну как повторишь "колокол гибискуса". Он случается с тобой только раз. Когда мы все жили в Печатниковом очередями в 2007 году, я все время мечтала, что Махина что-то обо мне напишет. Махина писала "Лиза шуршит длинными юбками и все время варит какао", и я так ценю это до сих пор, хотя от какао меня уже тошнит, а в длинной юбке в своих нынешних размерах я похожа на бабу на чайник. В общем, пока мы были в Тбилиси, мы уговорили Махину завести телеграмм-канал, и теперь этот колокол гибискуса всегда звонит для меня. Когда Махина, лёжа в полях, читает Эразма Роттердамского, я читаю её и думаю: ну хоть кто-то делом занят!

Седьмой день войны Ирана с Израилем я провела в парке с иранской мамой бенькиного школьного друга. Она рассказывает мне, как давно не спала и кружится голова от усталости. Как она переживает за своих оставшихся в Иране родственников. К счастью, все, кто жил в Тегеране, уже успели его покинуть. Но живут они на доходы от маленьких магазинчиков — примерно на такие же, от которых зависит и наше стамбульское благополучие. И денег на выживание у них не так много. «Двадцать лет, — говорит она, — нам рассказывают про то, что будет война с Израилем. И нет ни убежищ, ни противовоздушной обороны, ни какого-то другого способа защитить людей. Жизнь в Иране — это повторяющийся кошмар полного человеческого бесправия. Мне все равно, убьют они там Хаменеи или нет. Я просто хочу, чтобы это кончилось поскорее». Тем временем в Стамбуле вчера вечером за два часа до выступления отменили концерт, на который собирался весь город, из-за еврейского происхождения композитора и дирижёра. «Сионистов нам не надо», — сказал помощник главного в Твиттере. Ржали даже в кассах, когда мы вернулись отдавать билеты. Магазин Minoa в соцсетях выложил обложку книги Леонарда Коэна — на дворе конечно не 1973, но ха! Кажется, что этот уровень повседневного бреда зашкаливает, и люди рады смахнуть его с себя, но парочку старых знакомых в соцсетях я всё-таки чпокнула — например, бывшую няню моей дочери (Даша уже сама годится кому-нибудь в няни), которая каждый день выкладывает в Инстаграме генерированные ИИ фото «когда мы не оставим камня на камне от Израиля». Кто дал этой милой женщине доступ в инстаграм, чтобы она была в нем настолько несчастна? Касается многих из нас. Тем временем, мне опять принёс подарки армянский ювелир с Большого базара, который не видел меня ни разу в жизни, но таким образом благодарит Али за то, что тот угощает его чаем. Две недели назад мне перепали жемчужные серёжки. Вчера — подвеска и серьги Swarovski. Не щедровато ли, говорю, за чай? Наверное, он очень богатый, говорит Али, и точ

Пока у нас в Турции все плохо и жара ( ни о том ни о другом не хочется рассказывать) — две ссылки о нашем великом сложном прошлом, которые имеют непосредственное отношение к тому, как мы тут все оказались — в этой стране, в этой точке, этсетера, этсетера. Первая — в конце мая не стала философа Елены Косиловой, и тут оказалось, что последние годы она вела сайт про анатолийский рок и писала невероятно точные и очень глубокие заметки о Барыше Манчо, Джеме Карадже, макаме, ашиках и музыке как философии бессилия. Возможно, кто-то с этих заметок откроет для себя Манчо не только как певица детей, ослов и баклажанов (вообще с точки зрения именно лирики гениальнее человека про повседневность сложно себе представить). Читать здесь Вторая — Антон Хитров взял для медузы небольшое интервью у великой турецкой художницы Гюльсун Карамустафа, к сожалению, слишком небольшое и заканчивается, толком не начавшись, но может кому-то и этого достаточно, чтобы немного понять про современное турецкое искусство, ну а если вы в Стамбуле, то до вторника в Merdiven Art Space ещё можно успеть на ретроспективу художницы — и заполировать!

Теперь я отвожу Беню в школу (всю дорогу он на что-нибудь ругается, опоздали, недобудила, холодно, жарко, потом обнимает меня крепко, потом злится на меня снова), сажусь на фуникулёр у Мачки, чтобы переплыть через парк к парадным колоннам Технологического университета, восхищаюсь видом, пока Бенька бубнит, как этот вид ему надоел (15 лет, отвечаю, я плаваю на стамбульских паромах, и даже они мне не надоели), потом иду обратно через парк, окружённая дорогими стамбульцами — бегуньи в лосинах, мрачный дядечка на скамейке на полной громкости слушает аффирмации, которые читает ему на среднем английским женщина с сильным славянским акцентом (*“недостаточно найти женщину, которая выйдет за вас замуж, надо найти женщину, которая будет вас уважать”*), группка мужиков на вечном пикнике галдят над чаем, не желая слушать историю про армейскую юность одного из них, и тогда он вскидывается возмущённо, вскрикивает “Beyler!” — и все умолкают. Господа! Вот мы опять живём в Стамбуле. Я-то для того здесь и живу, чтобы видеть и слышать других людей, и люди не подводят — приходят, говорят, рассказывают, показывают. Вот мы с Таней пришли поработать в Arter и одних ярких пёстрых юбок на арт-журналистках и кураторах увидели на целый сборник. Стоит выйти из города, как мне ужасно этого, юбок, людей, разговоров не хватает. Хотя Стамбул опустел. В неожиданных местах, вроде стадиона Бешикташ, периодически рассасываются пробки. Все закрывается, что-то иногда открывается. С Босфора слегка пахнет перечным газом. Я уже год традиционно пахну хлоркой (бассейн-уборка-бассейн мои способы справляться с плохими новостями) и мне всегда не хватает времени рассказывать свои истории. В общем, сдала детей в школу, добралась до файлов в далёких углах компьютера, и ужасно пожалела эти недосохраненные обрубки записок и текстов. Я хожу по городу и думаю: я же знаю его, как никто. Вот бы научиться рассказывать свои истории вопреки событиям — в ответ на каждый обстрел, каждый арест, каждую политическую глупост

Хроники книжного: ко мне только что приехал на мотоцикле электрик в замасленном комбинезоне с черными черными руками, ткнул в меня заметками на старом старом телефоне, с четырьмя книгами, первая — скотный двор. Я расстроила его, что у меня книга только на русском, и отправила в япы креди за углом, но теперь до конца жизни буду гадать, в чем была срочность. Потом приходила очень закрытая женщина востока в цветной бурке и хотела "полуночников" Эванса. Я попыталась продать ей "Пантеру", тут-то она и сбежала. Потом пришел австралиец в ковбойской шляпе, долго что-то смотрел и купил "Православие" отца Сергия Булгакова (Paris : YMCA-press, 1989), чтобы изучать русский язык. Оказался специалистом по османским связям Петра Первого (на пенсии). Говорит, как вы узнали, что я иностранец? Ну как вам сказать, отвечаю. Во-первых, вы в шляпе.

аааа, в Турции отменили Робби Уильямса, потому что у него жена еврейка (официально - концерт 7 октября отменён властями по причине опасений публичных беспорядков из-за поддержки Уильямсом Израиля). Тьфу, даже переводной канцелярит остаётся канцеляритом. Не буду считать, какая это по счету отмена концерта, фестиваля, спектакля за последние месяцы в Турции — кто-то там наверху очень не любит бесовские собрания. Подумала о другом. Вчера звонила сестре Али в Урфу — поболтать, расспросить про самочувствие, поблагодарить за 10 кило красного перца и мяты, которые она прислала нам в подарок (если вы на районе, кстати, и вам нужны красный перец, сумах, и мята, отсыплю с удовольствием). Покойный муж сестры, эниште, смеялся, что она говорит на османском, я различаю с трудом, но мы понимаем друг друга и мы полчаса болтаем об Адьямане и Урфе, о покойниках и живых, о том, как она вынула племянника из деревни и теперь весь дом ему помогает учиться: и учитель математики с четвертого этажа и турецкого с пятого. Ах, говорит, она, Аллах, каждую ночь молюсь за всех вас, чтобы все были здоровы, чтобы дети здоровые были, каждый день дуа. И я вспомнила про свою крестную, Машу Поливанову, и как всю жизнь она заканчивает наши разговоры напоминаниями, что я всегда в ее молитвах. ("помолись за Анюту" говорит она мне в ответ на соболезнования в день смерти Анюты Поливановой, и мне становится страшно стыдно, что я уже совсем не умею). Мне всегда казалось, что мое жизненное везение ровно от этого ласкового пригляда. Работают твои молитвы (дуа), говорю я сестре, спасибо. Конечно, дуа помогает, возмущается она. Как может не помогать дуа!

В мигросе в Бешикташе пожилой мужчина с внуком бежит за мной через весь магазин, чтобы показать фотографии своего обеда — видел, как на входе мы с Дашиком брали батат по акции 89 лир за кило, хотел сообщить нам, как нам повезло, потому что во-первых вчера он платил 99, а во-вторых, вот так ему было вкусно. Сижу в библиотеке истанбул модерн, наискосок от меня плотный немолодой мужчина в кожаной куртке (в очках, на столе барсетка) громко сражается с большим арт-альбомом — яростно листает страницы, будто ищет что, громко и быстро, словно книга может накинуться на него в ответ. Бросаю взгляд на картинку, узнаю Бурхана Доганчая и радуюсь быстроте узнавания. Оказалась здесь, потому что в любимом турецко-немецком книжном внезапно объявили шабаш — я планировала после врача счастливо потусить в уголке с чаями, но весь второй этаж оказался закрыт под частный утренник «женского союза». Старушки турецкого женского союза очень хихикали и грызли претцели, а охранял претцели и старушек мрачного вида старичок. Что не помешало чувакам с первого этажа продать мне чай, как будто мне будет, куда с ним приткнуться. Шла я с этим чаем по улицам, между надписями Салям Хамас и граффити героев Газы (район такой) и думала, как стремительно можно лишиться почвы из под ног, вот был у тебя уголочек, а вот в нем уже весело кому-то ещё. Как птичка или рыбка в исчезающей природе.

Короче! У меня сегодня день рождения, я сижу на базаре в Улусе над самым вкусным в городе гёзлеме со шпинатом и думаю, как потащу домой весь этот лук-порей. Я пережила какие-то чудовищные в плане событий пару месяцев, в течение которых я пять раз была у врача, один раз в скорой, 7 дней в Тбилиси, неприятно пообщалась с турецкой полицией, когда попёрлась тусоваться на букинистический рынок с Димой Барбанелем и его дизайнерами, спала примерно по 4 часа, избавлялась от подарка украинской ведьмы и окончательно достала друзей разговорами о моём здоровье! И всё равно ничего не успела! Кульминацией было, когда во вторник от меня ушёл муж, пока я лежала на диване с температурой: собрал вещи, всплакнул, сказал, что не может жить, когда я всё время работаю и нам надо подумать. Я тоже всплакнула и снова уснула, пока спала, Али вернулся обратно, так что 4 часа его отсутствия можно считать самым коротким уходом мужа после 15 лет брака в истории. Я знаю, как со мной тяжело. Но зато я умею быть счастливой. Потому что люблю огромное количество вещей, которые случаются со мной практически ежедневно. Я люблю ездить на рынок и обсуждать с фермерами красоту помидоров. Я люблю болтать с Никитой о фенхеле и современном искусстве. Я ужасно люблю, когда я в магазине, и приезжают люди из разных стран, необычные, яркие и красивые, и очень хочется ими восхищаться. Я люблю керамические чашки и чаи, я тут привезла 15 пакетов чая из Грузии, пью их по кругу и счастлива. Я люблю готовить и гаджеты, и вовсе не жалею, когда трачу последние деньги на рыбном рынке в Бешикташе. Я люблю смотреть со старшим ребёнком Твин Пикс и идти с младшим ребёнком в школу, обсуждая всё на свете, от первого Никейского собора до сталинских репрессий. Я так люблю спать, и больше всего хотела бы проводить 10 часов в день в тёплой пижаме в чистой постели. Я ужасно люблю людей, такой дурачок.

Я, — говорю, — хочу только поспать и денег, и Саша отвечает «а-ха-ха», хотя я не понимаю, что тут смешного, все хотят поспать и денег. А на самом деле я хочу лечь в кровать на день, под двумя одеялами с чистым хрустящим постельным бельем и хорошенько прорыдаться. Поводов только добавлять не надо, поводов и так достаточно. В целом, вокруг меня в Стамбуле у всех дела примерно одинаково: все устали, все срываются, все нахватали кучу работ, чтобы тупо удержаться на плаву, и вечерами смотрят на банковский счет с такой же печальной обреченностью, как другие смотрят в новости: мы уже утонули или коллективно потонем завтра? Экономический кризис не очень эффективно отвлекает от конца света в целом: по правую руку тысячи черных мешков с телами протестующих иранцев, по левую руку замерзающие в собственных домах люди, а ты сидишь посредине, отупев даже не от отчаяния, а от усталости, с нервным тиком от школьных цен (у меня вчера правда начался нервный тик, не фигура речи), и впереди у тебя редактура, которую надо было закончить два месяца назад, текст, который надо было дописать две недели назад, и презентация к завтрашнему вебинару по Диккенсу. Так что ни поплакать, ни поспать, ни осознать происходящее и умереть от ужаса опять не успеем. И хотя до Диккенса я до утра вряд ли дотянусь, я вот что подумала: с одной стороны, страшно боюсь впихивать его в полтора часа завтрашней лекции, с другой, его способность одновременно говорить пронзительные высокие речи о добре и совести и при этом быть в наивысшей степени мудилой (публично, в газете, объявил жену, родившую ему 10 детей, сумасшедшей, чтобы бросить её ради молоденькой актрисы), в чем-то даже современнее «Больших надежд». То есть это, конечно, великий роман о том, что жизнь нас непременно обманет, но нельзя забывать, что и мы с не меньшим усердием обманываем жизнь.

Узнала не сегодня, но до сих пор в глубоком шоке, что в Культурном центра Ататюрка в Стамбуле на этой неделе проходит фестиваль «женских пьес», куда из России привезут спектакль по пьесе Елены Ильиной «Медведь» Архангельского театра драмы, основанный на реальной истории героического участника специальной военной операции Артура (!!!). Российские новости ликуют: «Спектакль из Архангельска об СВО покажут на фестивале в стране НАТО!» Хочется, конечно, спросить фестиваль страны НАТО, с какого дуба они там все рухнули? Какое удивительное бесстыдство нужно, чтобы привозить в государственный театр спектакль из страны-агрессора, прославляющий агрессию? В какое Спортлото мне надо писать возмущённые письма? И это учитывая, что в любом привозном спектакле достаточно одного еврея, чтобы его отменили за сионизм. Какой это глубочайший стыд, слов нет.

Приходила женщина, очень хорошая. И говорит: Я знаю, что вам надо делать. Вам надо вести личный блог о вашем магазине, и люди будут читать его и приходить к вам! В блоге о магазине я написала бы, как часто люди рассказывают мне, что мне делать! Что надо поменять полки на тяжелые, деревянные, поставить столы, завести чайники и продавать английские переводы Достоевского. Очень часто мой ответ на это — знаю, денег нет. Сложно представить любое культурное пространство сегодня, которое не существовало бы в постоянном полуминусе. И, наверное, дела у нас, при общей неопределённости завтрашнего дня, чуть лучше, чем у прочих. Что не отменяет того, что я постоянно ношусь, добывая: десять книжек там, классные открытки тут. Добывайка! Вот кто я! Из забытой американской книжки, которую никто не читал, кроме писателя Успенского (и тут же слямзил из неё, потому что кто не крадёт, тот не художник!) Или вот приходил мужчина, седой, накаченный с портфелем. Взял кофе, сидел два часа, я два часа, турецкий параноик, гадала из полиции он или из налоговой. А потом подошёл платить и говорит мне: какое прекрасное место! Я и сам раньше был хозяином книжного магазина. Сейчас я расскажу, что вам делать! Поменяйте полки, поставьте столы, чтобы люди могли сидеть с чаем и кофе, добавьте английских книг, и вы будете очень хорошо зарабатывать! Я все вам расскажу, покажу, будет прекрасно! И пропал, и больше я его не видела. Наверное, всё-таки был из полиции. Я вот сегодня сижу в магазине, в него за весь день за книжкой зашел один человек — девушка, которая купила в дорогу Бориса Виана, но никогда его до этого не читала. Надеюсь, она меня не проклянёт! Мне ужасно нравится эта тишина после шумной прошлой недели, потому что в моей жизни вообще редко бывает тихо: когда заканчивается работа, просыпается Беня! У меня две недели не было времени выдохнуть, и за месяцы накопилось сто обрывков постов. О том, как я плясала на стуле в мейхане, и всех моих подружек звали плясать с ними юные девушки справа, а

Сына Беню внезапно позвали сниматься в кино. Точнее, не так. Я была на дежурстве в магазине, пришла съёмочная группа искать Долина (кончился), Горбачёва (не начался) и Костюченко (вышла), и, уже уходя, разочарованные, говорят мне — а нет ли у вас хорошего турецкого мальчика, а лучше четыре? А у меня как раз есть турецкий мальчик, которому некуда девать свою неуемную энергию, и так Беня оказался в кино. Сам позвонил продюсеру, сам собрал тусовку турецких мальчиков, которые обычно шатаются, руки в карманы, по Джихангиру, все разузнал, прислали за ними всеми очень большую машину, которая только с пятого раза въехала в наш очень скромный переулок, и три часа по довольно мерзкой, надо сказать, погоде, я наблюдала, как снимали все грани их артистического таланта слева, справа, сверху и вблизи. Но только на этапе обсуждения сценария с продюсером что-то пошло не так. Когда мы приехали на площадку, мальчишки спросили у помрежа, что им играть. «Вы, — говорит она, — будете играть хулиганов и беспризорников, которых наш герой встречает на набережной». «Мы, — оскорбился Беня, — конечно, хулиганы! Но мы не беспризорники!» На обратном пути, пока мы снова пытались въехать в наш переулок на очень большой машине, мальчишки спросили у Бени, о чем, собственно, фильм. Он очень засмущался, и говорит, лучше ты, мама, расскажи. Я уже не в состоянии произносить никаких звуков, сын, говорю, сам объясни. Но это же неприличный фильм, говорит Беня. Ничего неприличного, отвечаю, просто фильм про русского, который живёт на круизном корабле. А ночью приходит Даша и жалуется, что Беню от звёздности днём совсем сорвало с катушек и он тверкал ей в лицо и кричал, что будет сниматься в фильме про сиськи. Про какие такие сиськи, обалдеваю я. А потом, наконец, понимаю. Российский. В российском фильме Бене сказали, что он будет сниматься. Но мой счастливый ребёнок, похоже, просто не знает такого слова.

Я сдала телефон в ремонт и вышла в сад — садик при кофейне Nero в бывшей православной школе. И сразу почувствовала, как тяжело, когда не можешь моментально утолить зуд красоты, щёлкнув затвором камеры. Приходится запоминать всё, что видишь: фонтан, клумбу посередине (села поближе, чтобы видеть цветочки), молодёжь по углам, wifi под именем Cruel Summer🏳️‍🌈, немолодого мужчину с большими губами и неловкой бородой, читающего Камю. Хорошо, что бешикташные спят, когда просыпается мафия, то есть я, и хотя бы по утрам мне в этом городе хватает места. С утра пожила жизнь: проводила сына в школу, по дороге очень серьёзно обсудив с ним войну, 5G и бесплатные наггетсы в Макдональдсе по поводу победы сборной Турции над сборной Косово в финальном отборочном матче чемпионата мира по футболу. Посидела на скамейке в Мачка парке и посмотрела на собачек. Съела утренний суп в Балканлар и послушала разговоры о футболе (записать себе: если человек с порога первым делом говорит — ну что брат, на этой неделе судьба наша окончательно решится, вернее всего он говорит о футболе). За дверью кухни громко ссорились повар с поварёнком. Не то плохо, что они ссорятся, брат, рассудительно сказал человек, который говорил о футболе. А в том, что один громко говорит, а другой громко отвечает. Сходила в подвал чарши, купила сыр и козье сливочное масло в магазине муниципалитета Оваджик — первого и, кажется, единственного города в Турции с мэром-коммунистом, который прославился тем, что сделал в своём районе бесплатный проезд и вкусный сыр. Послушала длительный, очень обстоятельный разговор о том, как именно и надолго ли нет мёда. Присела с чаем в уличной чайной, чтобы ответить на сообщения. Не пошла покупать себе контрафактные майки Farm Rio с розой, потому что уже купила их вчера. Но зашла поменять исцарапанные линзы очков в очень хорошенькую оптику, то ли потому, что меня заворожило, как страстно разговаривали продавцы, то ли из-за очень маленькой и обалдевшей собачки посреди этого всего. Очень

У дочки Даши вчера был выпускной в отеле Pera Palace. На выпускной она попросила завиться у парикмахера. Завивка стоила 1000 лир и продержалась полтора часа. Мне, конечно, ничего не жалко, и в последнее время я все чаще думаю, что нет дела лучше в жизни, чем смотреть на моих детей и радоваться им. Дочка моя очень красивая, с завивкой и без. Но иметь подругу с плойкой — бесценно. В общем, орали они так, что я впервые услышала, как ругаются англичане — какой-то бедный постоялец, который привёз старенькую маму и поселил её на первом этаже, устроил настоящую головомойку всем, до кого мог дотянуться. Пока дети веселились, я шлялась по Бейоглу и в очередной раз убедилась, что слухи о его смерти сильно преувеличены: бары полны людей, Истикляль пуста от туристов, в переулке под гитару играют Hotel California. Это очень стамбульская тема — он всегда отстал от современности на 20 лет, а лучше на сорок. Пару недель назад мы с Дашей были на ретро-фестивале в саду французского приюта, и обе веселились, что этот город буквально создан для ретрофестивалей. При этом почти нет туристов и почти не жарко — идеальный июнь. Не знаю, как описать это ощущение возникшего вдруг воздуха, но куда-то нестись (на концерт, в гости, в парк, на пикник, прощаться с уезжающими подругами) никогда не было здесь так радостно, как сейчас. Вчера бегала в Бомонти — в дом престарелых отдали 50 ящиков запечённой фасоли в томатном соусе Heinz и монашки попросили пристроить, сколько можно. А это моя любимая еда! Забрала 40 банок, потом вспомнила, что это несчастливое для китайцев число и подарила одну по пути лениному мужу Эврену (он, кажется, несколько обалдел, но кто из нас не странный) Эва помогла мне дотащить до дома (друг!) и теперь банками фасоли заставлен весь дом. Это очень на меня похоже — у меня всегда должен быть запас в каждом углу. После лицейского экзамена мне звонят паникующие родители и спрашивают, что делать, потому что у них нет плана B. И как ни забавно было бы, что они звонят мне, иностр